Гёрлхуд - Софа Вернер

Я в панике продублировала всё девочкам: «они тут не расследоват они приехали чтобы убрать времладц или забратб аидк я не понимай спорят на входн». Едва получилось попасть пальцами по буквам тайком и почти на ходу. Ответ не заставил себя долго ждать, написала Ряба: «задержи их». Я возмущённо вздохнула – не так-то это легко! – но сразу смекнула, что девочки, скорее всего, не успевали подготовиться ко встрече, как следовало. Моя от них оторванность бесила жутко.

– Оденьте бахилы, – потребовала гардеробщица, которая и до этого была ко мне добра. Она будто знала, что я тянула время, и подыгрывала несогласованному спектаклю, я благодарно ей улыбнулась и сбросила не существовавшую пыль с плеч – мол, начальство из столицы пожаловало, нужно показать класс.

Я заботливо протянула голубые скрутки следователям, но они, не отряхнув с дорогих ботинок ноябрьскую грязь, прошагали мимо меня – проигнорировали и бахилы, и уборщицу, и стремление к чистоте. Время без управления Времлады тянулось неправильно долго и протекало совсем другими, неприспособленными по рельефу путями. Я видела, как обветшали и без того старые стены; и здесь существовала такая старина, которая казалось винтажной, но теперь прошедшие года сделали окружающий мир просто ветхим. Училище перестало быть училищем, и постепенно возвращалось обратно в состояние убитой человеческой психушки.

Я в миг осмелела и попыталась нагнать того следователя, который показался мне самым молодым, а вместе с тем – несерьёзным. Чем меньше расстояние между моим опытом и его, тем больше шансов, что я смогу его слегка поддавить ещё до встречи с новым директором. Пришлось сцепить все свои руки за спиной и приладить чёлку на лоб так, чтобы смотрели лишь в привычную пару глаз.

– Кстати, а где вы учились, чтобы стать следователем?

– Инспектором, – поправил он, но скорость сбавил, и я смогла поспевать.

– Угу, инспектором, – согласилась я. Возможно, таким мужчинам нравилось, когда с ними постоянно соглашались. – Так где? Скоро выпускаюсь, вот и думаю, где бы найти своё призвание...

– Так легко не получится, – мужчина покачал головой и, судя по тону, усмехнулся. – Инспектором нельзя стать, можно лишь служить.

– А где научиться служить? – я продолжила прикидываться выпускницей, голову которой занимала лишь предэкзаменационная суета.

– Послушай, девочка, – «инспектор» резко затормозил, и я остановилась вместе с ним. – Твоё училище нарушило столько законов страны, что ещё неизвестно, возьмут ли его выпускников хоть куда-нибудь.

Я чуть обиженно поджала губы, застеклила глаза – и уставилась на него молча, пока ему не стало неловко за свою грубость. То, как в нём этот стыд и неловкость зарождались, я видела ясно – связь между головой и совестью у человекоподобных монстров завязывалась чуть ниже шеи между ключиц ключиц, в ямке.

Шучу, никаких клубочков я не видела – просто шея у них краснела первая, а следом – уши, иногда щёки и нос. Инспектор исключением не стал.

– Ладно, малая, чего ты от меня хочешь? – он кашлянул. – Сигаретку стрельнуть?

Я хихикнула и пожала плечами.

– Вы слышали, что мы тут парней недавно сожрали?

Инспектор кашлянул снова, а потом ещё и ещё – ну пыль, наверное, прилипла к горлу, я не стала осуждать. Я всмотрелась в него повнимательнее, с отвращением разглядела человеческое начало в его натуре и затем сказала:

– Поэтому курить вредно, – и покачала головой. – Лёгкие совсем становятся невкусные. Ну ладно, не хотите рассказывать про университеты – тогда пойдёмте.

Я подозревала, что училища вроде нашего – самая низкая ступень науки, но всегда боготворила Времладу Хронотоповну, которая старательно делала наше обучение не просто процессом, а эволюцией, ростом, развитием. Здесь мы изучали мёртвые языки древних страхов, вроде латыни – матери всего сущего во всех мирах – и вели монстрологические учёты, химерили мелких жучков, содержали маленькие книжные алтари богам ужаса, таким как Аид и Хель. Теперь, когда мы шли по коридору первого этажа – вдоль светлых мест, на которых раньше висели портреты декад директрисы, я поняла, что скучала по прежней ученической жизни и очень жалела, что тогда мне не с кем её было разделить.

Мне хотелось проснуться с утра студенткой вновь, и думать лишь о том, как бы поскорее собраться на пары – сложить мелочи (блеск, брелок, расчёску) в сумку, прихватить тетради для конспектов, в них всунуть распечатки докладов. Поторопить Рябу, подкрасить ресницы третий слоем перед выходом – чтобы не смазывался эффект «паучьих лапок». Тянуло зевать на парах по теории хищных растений, но вписаться в дебаты с заумным мальчишкой на счёт периодизации первой войны между людьми и монстрами, где бесстрашие перестало быть главным преимуществом с обеих сторон. Хотелось только и думать, что о большом перерыве, чтобы опять подкормить голубей-зомби и посмеяться в голос. И подружиться, всё же, с Аидой – с самого начала разделив с ней заднюю парту тогда, когда она сама села рядом.

Кабинет и правда набился под завяз. Когда мы вошли, Смерть уже держал Аиду привязанной путами к креслу.

Я бросилась вперёд инспекторов, попыталась растолкать их руками – но тот смущённый мной, что помоложе, нагнал и остановил за капюшон худи, как провинившуюся зверюшку, и больше не отпускал.

Женщина вышла вперёд, Шляпников отошёл в сторону и разложил на комоде в углу кабинета чемодан. Оттуда достал много интересных вещей – банки с плавающими внутри артефактами в виде грибов, какое-то записывающее устройство, перьевую ручку в чехле с гербом страны, и, как старой человеческой сказке – разве что не стол, стул, и, смерть его подери, печатную машинку. Женщина, скинув махом пальто, перекрыла мне весь вид на загадочный бездонный чемоданчик. Я рванула вперёд ещё раз – не хотела пропустить какое-нибудь оружие, но мужчина меня удержал. Блин, да кто они все такие?

– Ох, Мертваго, – с каким-то пренебрежением и даже пискляво поприветствовала женщина. – Ну и шуму вы навели. И, спрашивается, чего ради?

– Госпожа Сухарева, – ответил Смерть, и только сейчас я заметила притихшего диктатора-директора, сидевшего за столом в такой позе, которую ожидаешь увидеть, когда заходишь в кабинет в диктатору-директору.

Он, как истинный царь своего собственного нарциссизма, делал все дела