Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

Я постарался незаметно сглотнуть. Мое перо оказалось сверху. Получилось двусмысленно, в голову сразу полезли всякие фантазии. Люда поняла, что со мной происходит, и слегка покраснела, но менять ничего не стала. Потом подумала и добавила губную гармошку; она на ней довольно лихо играла, а я, как ни пробовал, ничего путного выдуть не мог.

– Это тебе на случай, если потеряемся.

– Потеряемся?

– Ну-у… Там. – Она кивнула. – Сможешь меня позвать.

Я повертел гармошку в руках, ухмыльнулся, радуясь, что соскочили с опасной темы, чье перо сверху.

– А что делать, просто дуть? Играть-то я не умею.

– Умеешь. Да, просто дуть.

– Да не умею я! Пробовал же…

– Все умеют. Там, куда мы завтра пойдем, это неважно.

– В смысле?

– Просто поверь на слово.

– Э-э-э, так не пойдет, – возразил я.

– Всему же можно научиться, – отмахнулась Люда. – Ну хорошо, это как с твоим велосипедом. Вспомни, как ты учил: трюк прежде всего должен получиться в твоей голове, а дальше просто вопрос времени.

– Кого учил… Откуда ты знаешь-то? – искренне удивился я, слегка польщенный, и тут же начал краснеть.

– Думаешь, я тобой тайно не восхищаюсь? – засмеялась она. – Шучу. От Риты Старостиной знаю. – И тут же перебила саму себя: – Нет, не шучу, восхищаюсь.

Я вытаращился на нее, протянул:

– Думал, тебе всё равно. Ну, на велосипед…

– Глупый… Так вот, на той стороне перекрестка просто время течет по-другому.

– Как это?

– Скажем так: там бы я смогла сразу выполнить твой самый коронный трюк. Потому что видела, что это возможно. Так и с губной гармошкой. Понимаешь?

– Там что… всё не на самом деле, что ли? Не по-настоящему?

– Еще как по-настоящему. Но, самое главное, что это твой велосипед, а это моя губная гармошка. – Она акцентировала оба местоимения. – Поэтому получится. Ну, понимаешь?

– Не-а, – признался я. – Но звучит классно!

Мне хотелось, чтобы этот разговор никогда не кончался, я слушал ее веселый голос и хотел, чтобы она всегда была со мной. Потом посмотрел на свою открытку. Как я уже писал, для того, чтобы японка сбросила кимоно, открытку надо было вертеть в руках. Сейчас к ней никто не прикасался, открытка лежала на столе, но японка опять осталась без кимоно и снова оделась. И внезапно этот процесс ускорился.

– Люда, – пробормотал я.

Моя открытка как будто впала в бешенство, мы словно смотрели на оживший мультфильм, где кадры с огромной скоростью сменяли друг друга, но происходило одно и то же: раздевание и одевание. Я не сразу уловил еще одно изменение: музыка наверху, в комнате Мутер, стихла.

– Да что с ней такое?! – оторопел я. – Взбесилась?

И увидел, что её перо отдало яркую, словно неоновую искру и начало светиться. Про мое нельзя было толком ничего сказать, оно пряталось под изнанкой, но и с лицевой стороны открытки творилось что-то неладное. Мультфильм решил порадовать нас визуальным разнообразием. По моей японке пробежала темная дымка, которая становилась всё более густой, напоминая клубящуюся тьму, которую несут с собой грозовые облака. Рисунок и прежде обладал стереоэффектом, что сейчас называется 3D, но теперь в этой тьме появилась дополнительная глубина, и в ней угадывались какие-то молчаливые фигуры и контуры изваяний из древнего сада, которые я уже видел на перекрестке; всё оделось черно-белым, мне даже показалось, что опять увидел, как мелькают эти листья, серебристые с изнанки, и единственным цветным пятном оставалась фигура моей японки.

– Нет. – Голос Люды, казалось, пробился ко мне словно через какую-то стену. – Не взбесилась. Она сопротивляется.

– Кому? – сипло спросил я.

И вдруг вместо японки проступил образ совершенно другой женщины. Рыжеволосой, насмешливой, невыносимо красивой и невыносимо желанной. У меня перехватило дух, сделалось больно в груди и ускорилось сердцебиение. Я понятия не имел, что значит «невыносимо желанной», – эта словоформа будто сама родилась внутри моей головы. И я понял, что уже видел эту женщину. Вспомнил. Правда, тогда она не произвела на меня такого впечатления. Хотя не оценить ее красоту было трудно. Я ее видел в наших школьных коридорах, она беседовала с Лидией Ермиловной и Кудрей; даже тогда подумал, что это кто-то из комсомольского начальства, куда двигали нашу школьную королеву. Вот оно как… Надо было срочно сообщить об этом Люде, но слова опять застряли в горле, требовалось немалое усилие, чтобы протолкнуть их, и пока только какие-то обрывки мычания срывались с моих губ. Я попытался еще раз, уставился на открытку, но лишь испуганно пролепетал:

– Что же это?

Люда взяла меня за руку.

– Думаю, это Мириам, – хрипло произнесла она. Ее ладонь оказалась совсем холодной. – Они здесь. Где-то в доме.

8

– Как здесь? – быстро и вкрадчиво спросил я, в горле немного запершило. – Ты же говорила, что сюда они не смогут…

Замолчал. Её ладонь крепко сжала мою. Мириам беседовала с директрисой и Танюшей Кудряшовой прямо в нашей школе, и непонятно, что там теперь с рапунцелями, да и всеми остальными, сильно ли они отличаются от пропавшего мальчика Антона; Совершенные подобрались к нам недопустимо близко, но меня, легкомысленного, больше интересовали наши чувства, хотя Люда Штейнберг и пыталась до меня достучаться… Все эти панические мысли были прерваны так же внезапно, как и начались. Сталь в ее голосе, как и тогда, когда она предложила Кудре встретиться один на один, только сейчас намного жестче и намного страшнее.

– Но здесь им не быть! – Это было беспрекословное повеление; Люда посмотрела на меня, серые сейчас глаза стали холодными, но не бесстрастными; черт, это были глаза воительницы; она снова сжала мою руку. – А ну, прогони их!

Я успел лишь восхищенно подумать: «А эти идиоты считают ее чокнутой»; и новая словоформа, образовавшаяся в голове сама собой, вытеснила все остальные мысли.

– Вам здесь не быть! – процедил я. – Пошла вон, Вечная Блудница!

Я даже не успел удивиться сказанному и почувствовал, как откуда-то снизу по моему телу поднялась горячая волна. Перо Люды вспыхнуло ярким светом, судя по всему, мое тоже, потому что никакой тьмы, чернильных пятен и никакой красотки Мириам на открытке больше не осталось: японка показала свое обнаженное тело, улыбнулась, затем всё же оделась в кимоно, и всё закончилось. Я перевел обескураженный взгляд на Люду, ее ладонь сделалась теплой, только в глазах всё еще таяли льдинки. На лестнице послышались шаги, от Мутер уходили гости.

– Это еще не всё, – сказала Люда. – Берем свои перья. Прячь в карман, но держи в руке наготове.

– Хорошо, – кивнул я, делая, как она сказала. – Думаешь, попытаются войти сюда?

– Нет. – Льдинки в ее глазах на мгновение перестали таять, снова сделались холодными. – Сейчас нам