Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

Ждали недолго.

За тыном что-то грохнуло, потом раздался топот, потом ругань в три колена. Засовы залязгали один за другим. Калитка распахнулась.

На пороге стоял Грек. Всё такой же — всклокоченный, тощий, в прожжённом фартуке, с безумными глазами на сморщенном, как печёное яблоко, лице. Только песта в руках на этот раз не было. Он уставился на меня, и щербатый рот расползся в ухмылке.

— А-а-а! — каркнул он. — Явился! Лесной алхимик, чтоб тебя… Я уж думал, сгинул ты где-нибудь. Заходи, чего встал. И этих своих волоки внутрь, покуда вся улица пялиться не начала.

Костлявая пятерня сцапала меня за рукав и втащила во двор. Волк с Бесом шагнули следом. Грек сам захлопнул калитку, задвинул засовы. Псы было кинулись — но осели на брюхо от одного его окрика.

— Ну и смрад у тебя, дед, — Волк повёл носом и сморщился. — Как в выгребной яме.

— Не нравится — стой на ветерке, — огрызнулся Грек, не оборачиваясь. — А мне этот смрад серебром пахнет. Идём, идём!

Он потащил меня к знакомой приземистой пристройке у подножия башни. Внутри было всё то же пекло и чад, но кое-что переменилось. Прибрано стало. Бурые мешки с трухой по-прежнему горбились в углах, зато у дальней стены теперь выстроились ряды глиняных корчаг. К ним Грек и кинулся, как скупец к сундуку.

— Гляди! — Он запустил руку в корчагу, зачерпнул полную горсть. — Гляди, бесёнок, чего у меня делается!

На ладони лежала белая, искристая соль. Чистая, как первый снег. Ровно такая, какую я ему тогда и пообещал.

— Твоим способом! — Кристаллы сыпались у него сквозь пальцы. — Белок куриный, как ты сказал. Сворачивается, всю дрянь в себя тянет, снимаешь шапку — а под ней чистота. Я теперь по десять раз на дню варю, и всякая варка белая! — Он понизил голос, и в глазах заплясала жадность. — Княжьи лекари в очередь стоят. Бояре платят, не торгуясь. Я и серебро считать бросил — горстями меряю.

— Рад за тебя, — сказал я.

— Рад он! Да я тебя до смерти помнить буду, с того яйца у меня жизнь настоящая и пошла…

— Вот про долг и потолкуем, — оборвал я. — Секрет я тебе отдал считай даром. Теперь твой черёд отрабатывать.

Старик разом стих. Прищурился, и жадность в глазах сменилась опаской.

— Чего тебе надо?

Я вытащил из-за пазухи узелок. Развернул холстину прямо на грязном столе, среди колб, и выложил брусок.

Грек глянул на него так, будто я ему жабу подкинул. Потом любопытство пересилило. Он взял брусок, повертел, поднёс к крючковатому носу, понюхал. Поскрёб ногтем, растёр крупицу между пальцами. Плюнул на ладонь, чиркнул мылом, размылил.

Пена пошла хорошая. Старик замер.

— Хм, — буркнул он. — Хм-м.

Понюхал ещё раз, потёр пальцы.

— Жир выварен дочиста, — пробормотал он уже не мне, а себе под нос, как все мастера, что говорят сами с собой. — С солью бит. Щёлок мягкий, кожу не дерёт. И травой пахнет, не салом. — Он вскинул на меня глаза. В них снова закипал интерес. — Это не та серая дрянь, что на торгу. Это барское мыло. Княжеское. Кто варил?

— Мы с помощником варили, — сказал я. — Из лесных краёв.

Грек оглядел брусок ещё раз. Теперь он оценивал брусок как товар, в котором чует прибыль. Сунул было за пазуху, спохватился, выложил обратно.

— Нет, — мотнул он головой. — Не тут. Об таком деле в этой вони не говорят. — Он ткнул пальцем вверх, в сторону башни. — Идём наверх, лесной. Там и вино найдётся, и потолковать можно по-людски.

Дед развернулся к двери и поманил костлявой рукой.

— Идём. Обсудим, чьё это мыло — и почём оно мне станет.

Грек повёл нас не обратно во двор, а внутрь самой башни. За мощной дверью я готовился увидеть ещё одну вонючую нору — а вместо того будто шагнул в боярские палаты.

Тут было тепло и сухо. На полу лежали дорогущие ковры южной работы — по таким и боярин в грязных сапогах ступить побоится. Вдоль стен тянулись полки со склянками, свитками да связками сухих кореньев. В углу стоял сундук. На столе ждали кувшин, серебряные кубки, блюдо с орехами и сушёным виноградом. Пахло тут не серой, а воском, вином и травами.

Старый безумец из вонючей варни жил наверху, как теневой князь.

— Чего вылупились? — Грек довольно осклабился, поймав наши взгляды. — Думали, дед в дерьме копается, в дерьме и спит? Я, может, единственный человек на всё Устье, кто моется каждый божий день. — Он плюхнулся в кресло, застеленное медвежьей шкурой, и махнул нам на лавки. — Садитесь, чего столбами стоять. Вина налью. Доброе вино, не та кислятина, что тут всякий смерд хлещет.

Он сам щедро разлил по кубкам. Даже через край на ковёр плеснул и не поморщился. Сунул кубок мне, потом Бесу. А Волку, оглядев того с ног до головы, протянул с особой ухмылкой:

— Держи, детина. Только не дави, он серебряный — дороже твоей башки выйдет.

Волк хмыкнул, но кубок взял.

— Ну, — Грек поднял свой, — за то, чтоб черти нас прибрали попозже да в очередь. — Отхлебнул, причмокнул, утёр губы тылом ладони. — А теперь говори, лесной. Чего удумал на самом деле? Вижу же — не мыло ты сюда продавать тащился через пол реки. Мыло — это наживка. Показывай крючок.

Я отпил. Вино и впрямь было доброе — мягкое, тёплое. Я в этом мире вино вообще не пил никогда, а брагу в рот не брал. Я никогда не пил, чтобы напиться.

— Верно глядишь, — сказал я. — Слушай, дед. С нынешнего дня мы — лесная мыловаренная артель. Варим мыло, возим в Устье, торгуем. Честным промыслом живем и нужна нам на это настоящая грамота с печатью, чтоб ни один мытарь носа не подточил. Такую грамоту ты нам и справишь — у тебя, я гляжу, и бояре в очереди стоят, и лекари княжьи. Связи есть.

— Грамоту, — повторил Грек, катая вино во рту. — С печатью. Дальше.

— Дальше ты делаешься нашим скупщиком. Всё мыло, что привезём, идёт через твои руки. Ты ставишь цену на торгу, мы берём свою долю. Тебе — барыш да чистые руки. Нам — место в городе и бумага, которой можно махнуть страже под носом.

Грек слушал, прихлёбывая, а потом вдруг замер с кубком у рта. Глаза его сузились, и в них завозилась хитреца.

Он медленно опустил кубок на стол.

— Артель, — протянул он. — Мыловаренная. Грамотка, чтоб по реке ходить чин