Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

— Вот, — я подался вперёд. — А теперь думай, дед. Кому в том совете тесно? Кому власти мало? Кто хочет не свою долю, а весь стол под себя загрести?

Грек медленно опустил кубок. Безумное веселье в глазах сменилось острым осознанием.

— Свят-свят, — пробормотал он. — Думаешь… кто-то из совета? Из старшин?

— Из совета или около него. Кому-то наверху стало мало. В открытую боярин город не возьмёт — свои же заклюют, на то и вече, чтоб один над всеми не задрался. Вот он и завёл себе пса. Сам сидит в шелках, руки чистые, а пёс по городу ходит — дань трясёт, неугодных топит, страх сеет. Год-другой, и весь торг под Зубом, а Зуб — под хозяином. И вече уже не вече будет, а одна боярская воля.

Грек внимательно смотрел на меня. Потом прищурился так, что глаза совсем утонули в морщинах.

— Слышь, лесной. А ты часом не из благородных будешь? Уж больно гладко про вече да про бояр поёшь. Будто сам в том совете сиживал да власть на зуб пробовал. Ты или батька твой. Бродяга так не мыслит. Бродяга думает, как до завтра дотянуть да брюхо набить.

Я выдержал его взгляд.

— Где сиживал — там меня давно нет, — сказал я спокойно. — А власть, дед, она как река. Сверху гладь, а под гладью — течения. Кто течения читать умеет, тот и не тонет. Я умею. Откуда — не твоя забота.

Грек хмыкнул, но допытываться не стал. Видать, смекнул: меньше знаешь — крепче спишь.

За моим плечом шевельнулся Волк. Лицо у него сделалось странное — будто он услыхал давно забытый говор.

— Дело Кормчий говорит, — буркнул он нехотя. — У отца моего сосед-боярин так же вот соседей через своих холопов выживал, а сам белее снега ходил. Я уж и забыл, как оно делается. Отвык в лесу-то.

Он зыркнул на меня, словно сболтнул лишку, и захлопнулся.

— Значит так. — Я поставил кубок. — Резать Зуба не пойдём. Пока. Сперва вызнаем, чей он пёс, и хозяина возьмём за горло так, чтоб не отвертелся. А для этого, дед, ты мне нужен.

— Чего делать-то? — Грек подобрался.

— Ты тут всех знаешь. Найди мне самых злых купцов — кого этот «налог» допёк до печёнок. Только не последних людишек, а с весом, чтоб слово их на торгу вес имело. Собери тихо, в укромном месте, где чужого глаза нет. Я приду и кое-что им предложу.

— А сам-то сладишь? — прищурился Грек. — С купцами рядиться — не рыбу тягать.

— Слажу. Твоё дело — собрать. Как сговоришься с ними о месте — пришлёшь мне посыльного. Пусть скажет одно слово: «Товар собран, покупатели ждут». Я пойму.

Грек пожевал губами, прикидывая.

— Злых да весомых найду, — кивнул он наконец. — Есть такие. Не закадыки мои, но знакомцы добрые. Зуб им печёнку так проел, что они за его голову мать родную заложат. За день соберу. — Он плюнул на ладонь и сунул мне. — Ну, теперь-то по рукам, лесной? Грамоту справлю, мыло возьму, Зуба сообща уберём. По рукам?

Я стиснул костлявую пятерню.

— По рукам, Грек.

— Вот и ладно! — Он расцвёл. — А пока — пойдём, мыло твоё ещё разок понюхаю да про цену сговоримся. Барское оно, барское… только ты не думай, что я за барское втридорога отвалю.

Сторговались мы не вдруг. Дед оказался дотошным, как все, кто из грязи в князи лезет, но договорились и остались друг другом довольны.

Когда мы выбрались за калитку, день уже к обеду шел.

— Ну и дед, — Волк сплюнул, оглянувшись на ворота. — Бешеный, а хваткий.

— Хваткий — это хорошо, — сказал я. — С такими дела иметь легче.

Мы двинулись вниз ко двору Третьяка. Бес травил вполголоса какую-то байку, Волк лениво отругивался, а я слушал вполуха и думал о своём. План уже складывался в голове, кусок за куском, но собирать его дальше одному не стоит. Дома ждала ватага. Пусть подумают вместе со мной.

* * *

Двор Третьяка встретил нас тишиной да дымком от летней печи. Солнце перевалило за полдень, тени во дворе укоротились.

У калитки дозором стоял Карасик. Завидев нас в щель, он чуть не своротил засов, торопясь открыть.

— Кормчий! — зашептал он. — Тихо всё. Раза три прохожие мимо шли, один пьяненький у тына помочился да дальше побрёл. Чужих не было, я в оба глядел, вот те крест!

— Молодец, — я потрепал его по вихрам. — Гляди и дальше. К ужину сменим.

Карасик просиял и снова прилип к щели, гордый, как воевода на стене.

Клещ маячил у ворот, Бугай мерил шагами забор, Лыко с чердака озирал крыши.

Гнус сыскался под навесом. Он сидел на чурбаке, прихлёбывал квас из жбана и грелся на солнце, как разомлевший кот.

— Ну как? — встрепенулся он. — Сладилось с дедом?

— Сладилось. Сзывай людей, — сказал я. — Кроме караула. Разговор есть.

Собрались скоро. Расселись кто на чём. Я встал так, чтоб видеть всех.

— Дело такое, — начал я. — Грек не дурак, раскусил нас. Только не струсил, а в долю набился. Грамоту справит, мыло возьмёт и товар наш сбывать станет. Это первое. А второе — работёнку нам интересную Грек подкинул.

Я выложил им про Зуба. Про вече, про тайного хозяина, что чужими руками метит подмять совет и весь город под себя загрести. Мужики слушали, хмурились. По лицам видно было — половина не понимает.

Первым не стерпел Бугай. Он наморщил лоб так, что брови сползлись в одну.

— Погоди, Кормчий. Не пойму чего-то. — Он поскрёб в затылке. — Зуб — вот он, тут. Тот самый, что вас в тупике резать ладился. Мы за то кровь должны? Так чего мудрить-то? Зашли ночью, тихонько ему голову набок — и вся недолга. За каждого нашего поквитались. А ты про купцов каких-то, про бояр…

— И верно Бугай говорит, — обрадовался Клещ, что не один такой. — Зарежем гадину да домой. Чего нам ихние городские свары? Пускай сами своего боярина грызут.

Волк, сидевший на ларе, криво усмехнулся.

— Я б и сам с радостью, — сказал он, и в голосе прорезалась тоска по простому делу. — Видит Велес, давно руки так не чесались, как на эту рожу рубцеватую. Зашёл бы да зарезал, не поморщился. — Он помолчал. — Только Кормчий дело говорит, лбы. Тут хитрее надо.

Клещ с Бугаём вылупились на него — Волк, и вдруг за хитрость?

— Слушайте, — сказал я. — Зарезать Зуба — дело одной ночи. А дальше что? Хозяин поплачет да заведёт нового пса. Таких зубов на любой пристани пруд пруди, только свистни.