Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

при своем неизменном «Кодаке» на коленях, и слушала раскрасневшегося пожилого инженера, который ей что-то втолковывал. Слушала явно вполуха. Глаза у нее, как мне показалась, жили отдельно от лица и обшаривали салон, прикидывая, где тут фактура.

Паром дрогнул, где-то под палубой мерно зашумело, заработала машина. Берег пошел назад. Фонари причала, желтые окна станционных домов сперва выстроились в цепочку, потом стали редеть, расплываться. За стеклом осталась чернота. Глаз не ловил почти ничего. Глухая вода без дна и края.

И вдруг по этой воде побежала странная рябь. Мелкая, белая, частая, будто кто-то сыпанул по черному поверху горсть соли. Я пригляделся. Рябь шла поперек хода, наискось, и шла быстро. Пароход в эту минуту дал гудок. Долгий, низкий, и в этом гудке мне послышалось что-то не то. Не приветственный гудок, не сигнал к отправлению. Так гудят, когда хотят, чтоб их услышали и поскорей.

— Ветерок поднимается, господа, — сказал официант, убиравший со стола соседнюю посуду. — Не ко времени.

Его, такое впечатление, никто не услышал. Граммофон играл, люди смеялись, инженер втолковывал Стрелецкой про какие-то технические устройства. Паром такой огромный, что ему какой-то ветер за окном.

Кто-то из штатских, краснолицый, в распахнутом жилете, все-таки расслышал и махнул рукой.

— Ветер, эка невидаль. Не на лодке плывем. Под нами тысячи тонн железа. Паром почти что ледокол, его и льдом не возьмешь, не то что ветром. Голубчик, неси-ка лучше еще бутылку, да похолоднее.

Официант поклонился и пошел за бутылкой. Спорить с пассажиром первого класса было не его дело. Шампанское стояло на столах, и в нем, в каждом бокале, дрожала тонкая дорожка пузырьков. Я смотрел на эти пузырьки и думал, что вот ведь как хорошо устроено. Сидишь в свете, в тепле, а что там снаружи, тебя не касается.

Но, как выяснилось, немного ошибался.

Удар пришел без раската, без предупреждения. Будто двинули обухом. Только что паром шел и слегка покачивался, и вдруг весь корпус содрогнулся так, будто налетел всем своим железом на невидимую стену. Пол ушел из-под ног. Меня бросило к окну, чашка чуть не вылетела из руки. Где-то сзади грохнуло, зазвенело. Дамы закричали.

— Сарма! — крикнул кто-то из своих, из команды. — Держитесь, господа, Сарма пришла! И очень сильная!

Сарма. Главный байкальский ветер, который срывается с гор без всякого предупреждения и за минуты разводит на озере волну, какую и в морях поискать.

Паром накренился, причем накренился сильно, и крен этот не выправлялся, а делался все круче.

Люстры мигнули раз, другой, и погасли. На несколько секунд салон провалился в полную темноту, и в этой темноте звон, грохот и визг слились в одно. Потом свет загорелся снова, но уже не тот, а тусклый, желтоватый, видно, перешли на запасное питание. И в этом больном свете открылась картина, не очень подходившая для рекламы паромного перемещения через Байкал.

Граммофон слетел со столика и валялся на полу, иголка драла пластинку и выла на одной ноте. Привинченные к полу столы держались на месте, но бутылки, бокалы, тарелки, чья-то фуражка, фишки с карточного стола, все это покатилось по наклонной палубе разом, к стене. Люди валились вместе со стульями. Толстый инженер опрокинулся навзничь, дрыгая ногами, и никак не мог подняться. Какая-то дама визжала так, что закладывало уши. Назимов вцепился в оконную раму обеими руками. Фон Зигель, бледный, держался за стол и беззвучно шевелил губами, не то молился, не то ругался по-немецки.

Иллюзия безопасности лопнула в один миг.

Паром выровнялся, качнулся в другую сторону, и снова все поехало, теперь обратно. Я успел ухватиться за медный поручень у окна и устоял. Оболенский, бедняга, проехался на спине через половину салона и впечатался в ножку рояля, который, к счастью, был привинчен. Зуров с Горшковым успели вцепиться в стол и держались, ругаясь сквозь зубы. Стрелецкая сидела на полу, и разворачивала свой «Кодак». Не снять такое невозможно. Всем фактурам фактура!

* * *

Внизу, в трюме, не было ни люстр, ни шампанского, ни граммофона. Там стоял один сплошной грохот.

Рев шторма снаружи бил в борта и сливался с гулом воды и с криками солдат, запертых в теплушках. Многие кричали, проклинали власть и тех, кто потащил их на эту войну. Палуба трюма ходила ходуном. Фонари на переборках качало, и тени от них метались по мокрому железу.

Людей в трюме было всего несколько человек. При Сарме главная угроза для парома не грузы в трюме, а обледенение. Волны захлестывают верхнюю палубу, вода на ветру мгновенно замерзает, и корабль покрывается сотнями тонн льда. Он намерзает неравномерно, создавая огромную дополнительную парусность, в которую упирается ураганный ветер.

Если лед не сбивать, центр тяжести уйдет наверх, и паром перевернется кверху брюхом (сделает оверкиль).

Поэтому объявили аврал. Все свободные руки сейчас находились наверху, на ледяном ветру, и топорами, ломами и кувалдами крошили лед…

Но потом все стало совсем плохо.

Двадцатитонный вагон в дальнем углу, тот, что под завязку набили снарядами и патронными ящиками, сорвало с креплений. Лопнули все стяжки разом, металл не выдержал рывка. И теперь эта махина при каждом крене с чудовищным визгом катилась по рельсам на несколько саженей в одну сторону, замирала и катилась обратно. Туда и сюда. Молот в сорок тысяч фунтов, который ищет, где ударить.

Боцман и трое матросов кинулись к нему с тяжеленными чугунными башмаками и цепями. Они не первый год возили груз через озеро и не пытались удержать чудовищную махину руками — это самоубийство. Надо сделать другое — поймать момент.

Когда корабль переваливался с волны на волну, вагон на какую-то секунду замирал, прежде чем покатиться в обратную сторону. В этот миг нужно было успеть всё сразу: подбить под скат башмак, накинуть на проушину пудовую цепь и в два оборота затянуть винтовой талреп, чтобы намертво прижать сталь к палубе.

Только рук катастрофически не хватало. Пока боцман совал башмак под колесо, двое матросов надрывались, пытаясь поднять и зацепить тяжелую, скользкую от солидола цепь. Секунда уходила. Корабль кренился. Вагон с чудовищным скрипом наваливался на башмак, толкал его по рельсу, высекая искры, и снова срывался в накат, вырывая железо из рук.

Они кидались, отскакивали, снова кидались. Один матрос не успел отдернуть руки, когда цепь дернуло, ободрал ладонь и выругался.

— Семеныч! — заорал матрос, перекрывая грохот. — Солдатню выпустить надо! Их там четыре сотни сидит без дела! Навалимся всем гуртом, удержим!

Боцман не обернулся. Он стоял, расставив ноги,