Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— Ну-с, господин дуэлянт, — сказал он, и под усами у него пряталась усмешка. — Условия таковы. Сходиться не будем, к чему лишние затеи. Станьте по местам и палите по разу. Револьвер-то свой у вас есть? Расстояние мы назначаем в семьдесят шагов. Хватит с вас?

Семьдесят шагов. Из револьвера. Оболенский понял то, о чем догадывался с самого начала — что всерьез его тут никто не принимает. Ни его самого, ни этого поединка. С семидесяти шагов из нагана и в стену сарая не всякий попадет, не то что в человека. Им хотелось пальнуть в белый свет, развести руками, а после, как приедут, чтоб не привлекли за незаконную дуэль, за коньяком пересказывать, как столичный мальчишка бабахнул мимо и успокоился. И будет потеха надолго.

— Далековато? — заметил третий и хмыкнул в кулак. — Но для их сиятельства, пожалуй, в самый раз. Говорят, в Петербурге-то по живому и не стреляют вовсе. По тарелочкам разве, на даче, для аппетиту. Зато как стреляют! Без промаха!

— Отмеряйте, — сказал Оболенский и больше ничего.

Усатый отсчитал шаги по прогалине, громко, явно валяя дурака, воткнув в снег две обломанные ветки, у того конца и у этого. Громов встал у дальней. Вынул из кобуры наган, без любопытства оглядел барабан. Оболенский стал у ближней. Снег здесь лежал нетронутый, белый до рези в глазах, и темная фигура Громова в одном кителе виделась четко, до последней пуговицы, до пятна расстегнутого ворота.

— Стреляете по готовности, господа, — распорядился усатый и отошел в сторонку, к товарищу, под сосны. — Кто первый, тот первый. По одному выстрелу. И разойдемся подобру. Господа, наводите! Раз… Два… Три!

Оболенский поднял руку. Холод добирался до пальцев. Дед под Плевной, мелькнуло в голове. Под пулями. Ну вот и ты тоже под пулей. Только без знамени, в лесу, как пьяный унтер из-за карточного долга. Эх… Но поздно уже. Назад теперь хода нет.

Громов будто не торопился. Поднял ствол лениво, чуть ли не вразвалку, как делают одолжение. Дуло смотрело куда-то поверх плеча. Грохнуло. Над самым ухом Оболенского будто хлестнуло тугим воздухом, что-то цвиркнуло в стволах за спиной, и с ветки осыпался снег. Мимо. Но Громов, похоже, стрелял в цель. Не для порядка. Разозлился, дал волю чувствам. Не такая уж шутка эта дуэль.

Теперь твоя очередь. Взвести курок. Не дергать. Оболенский выдохнул половину воздуха. Мушка стоит. Прорезь стоит. Темная фигура на белом. Тяни спуск, не дергай, тяни.

Он потянул. Отдача подбросила руку к небу, в ушах зазвенело. Сквозь звон он услышал, как Громов выругался и качнулся вбок. Револьвер штабс-капитан уронил на снег, схватился за плечо, и между пальцами тотчас проступило темное.

Несколько секунд все стояли как вкопанные. Громов сделал шаг, другой, потом тяжело сел прямо в снег, привалился спиной к сосне и держался за плечо. Сквозь пальцы у него натекало, и на белом снегу расплывалось черное пятно.

— Попал, — сказал усатый. И уже без всякой иронии в голосе, с каким-то детским изумлением. — Ах ты ж господи. Попал ведь, а.

Оба кинулись к Громову. Оболенский остался стоять с дымящимся наганом в опущенной руке, и злая легкость выходила из него быстро, как воздух из проколотого мяча. На ее место наползало что-то холодное, трезвое и очень неприятное. Потом убрал револьвер и тоже бросился к Громову.

Громов отнял от плеча окровавленную ладонь, поглядел на нее, попробовал пошевелить рукой. Рука двигалась, но он сморщился и зашипел.

— Кость, кажись, цела, — выговорил он сквозь зубы. — В мякоть взял, навылет или засело, черт его знает. Везучий ты. И меткий. Кто б подумал.

Хмель сходил со всех разом, прямо на глазах, как сходит румянец. Усатый присел на корточки, зажимал товарищу рану скомканным платком, и платок чернел на глазах. Третий стоял над ними столбом и оглядывался то на лес, то на состав, будто прикидывал, не бежит ли уже кто на выстрелы.

— Тихо вроде вышло? — спросил он негромко, ни к кому. — Кто слыхал-то? Может, и не разобрали, мало ли кто палит.

— Разберут, как кровищу увидят, — буркнул усатый, не поднимая головы. Эх. Дернул же нас черт связаться с этим княжонком. Сидели, пили, никого не трогали.

— Молчать всем, и весь разговор, — отрезал третий. — Споткнулся господин штабс-капитан, упал в осиннике на сук, распорол плечо. Дело житейское. Кто докажет иное?

— Сук, — повторил Громов и невесело хохотнул у сосны. — Сук размером с пулю. Хороший сучок! Доктора надо, и поскорее. Кровь так не уймешь, само не затянется. Зашивать надо. Не царапина.

— Доктора… — зашипел усатый. — В лазарет сунемся при поезде, там сразу в книгу запишут, огнестрельное, и пошла писать губерния. Врач начальству доложит, рапорт, начальство поведет дознание. Всем крышка, и тебе первому.

Они заговорили все разом, вполголоса. Громов морщился у сосны, кровь капала на снег. Оболенский шагнул ближе. Голова у него работала уже совсем ясно, без злости и без гордости, которая привела его сюда. Думала она об одном — как теперь разгрести то, что натворили.

— Господа, погодите спорить, — сказал он. — У нас в вагоне доктор едет. Дмитриев. В купе рядом с нашим. Свой человек, не лазаретный. Может, он по-тихому зашьет. Без огласки.

* * *

Буссенар писал самозабвенно. На сто двадцатой странице герой в очередной раз тонул в какой-то полной крокодилов мутной тропической реке и в очередной раз выплывал, потеряв одну только шляпу. Я лежал на диване и держал книгу над собой на вытянутых руках. Поезд стоял уже час. За окном белым-бело, иногда из-за облаков проглядывало солнце. Ни ветерка, хорошая погода для того, кто едет в санях по заснеженной дороге.

Пару раз задремал. Книга падала на грудь, я ее поднимал и снова принимался читать. Снаружи иногда погромыхивало, где-то в отдалении лязгали сцепки, кто-то из солдат завел на гармони что-то протяжное и тут же бросил. Скука стояла такая, что хоть самому иди к картежникам пятым. Паровоз изредка шипел паром, и за стеклом ничего не менялось. Белый снег и черная стена леса. Вороны на водокачке. Я уже почти собрался к соседям, устав от Буссенара. Тут в дверь постучали.

Стук был какой-то непонятный. Неуверенный, что ли. Словно тот,