Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Они держались особняком, отвечали сквозь зубы, и за всем этим читалось то, что Оболенский знал и прежде — глухая нелюбовь окопного армейца к столичному, к гвардейской косточке, к тому, кто носит звучную фамилию. Дело привычное. Оболенский на это давно научился не обращать внимания, или думал, что научился.

Старший из троих, штабс-капитан Громов, был годами под тридцать или немного больше. Лицо обветренное, с желтизной, какая остается у поживших в жарких краях. Про него Оболенский знал немного, но в принципе этого хватало. Громов ходил на Пекин в девятисотом, усмирял боксеров, потом не вылезал из командировок по дальним углам, где вечно что-нибудь горело или бунтовало. Человек воевавший.

Сейчас все трое были навеселе. Видно, хорошо приложились еще в вагоне, а на морозе развезло окончательно. Громов говорил что-то вполголоса, двое других смеялись.

Смеялись, Оболенский понял это не сразу, в его сторону.

Он обернулся. Громов поймал его взгляд и не отвел, наоборот, обронил еще словцо, и тот, что стоял слева, фыркнул в воротник. Кровь бросилась Оболенскому в лицо. Он постоял секунду, уговаривая себя не реагировать, но не вышло. Снег скрипнул под сапогами, и он сам не понял, как очутился перед ними.

— Господа. Мне сдается, вы находите во мне нечто забавное.

— Отчего же, — отозвался Громов и оглядел его с сапог до фуражки, нагло и неспешно. — Любуемся. Хорошая шинель. Новенькая. И сабельку, говорят, везете. Дедовскую?

— Везу.

— И правильно делаете. На фронте сгодится. Будет чем японца попугать. Он, бестия, сабли страх как боится. Особенно когда из пулемета по тебе бьет. Тут саблю выхватишь, и сразу легче. Теперь японцам точно конец.

— Штабс-капитан, — сказал Оболенский, и сам подивился, до чего твердо вышло. — Вы меня оскорбили.

Стало тихо. Тот, что слева, перестал ухмыляться. Громов смотрел все с той же ленцой, но в глазах у него что-то сдвинулось.

— Это чем же я вас оскорбил?

— Вам виднее. Я требую удовлетворения.

Громов помолчал. Потом медленно усмехнулся и переглянулся с товарищами.

— Вон оно как. Удовлетворения. — Он покачал головой, будто услышал что-то забавное и трогательное разом. — А секунданты-то у вас имеются, ваше благородие? Свои-то? Или вы по этой части в одиночку ходите?

Свои сидели в купе через стенку вагона. Зуров со Смирновым, Горшков. Идти к ним Оболенский не хотел и думать. Зуров глянет поверх карт, скажет что-нибудь вроде, бросьте дурить, князь, садись, четвертого нет, и весь поединок на том кончится, не начавшись. В секунданты они не пойдут. А если пойдут, так не дадут стреляться. Разведут по углам, помирят, нальют по рюмке, и дело замнут. И будет он потом ходить по вагону мальчишкой, которого взрослые удержали за рукав. Вот это страшнее всякой пули. И потом надо будет идти законным путем — объявлять о дуэли начальнику эшелона, соберется офицерский суд… да никто не даст ничего сделать. В купе запрут до Харбина, только и всего. И придется таки ходить посмешищем. Это будет конец всему.

— Обойдемся без секундантов, — сказал он, чувствуя, как внутри него звучит голос «что ты делаешь!». — Стреляемся вдвоем. Здесь же.

Может, Громов испугается?

Тут засмеялись уже все трое.

— Без секундантов, — повторил Громов, пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомое блюдо. — Без секундантов это не дуэль. Это душегубство. Положу я вас вон там под насыпью, а после изволь доказывай, что был, дескать, честный поединок по всем правилам. Кто подтвердит? Лес? Вороны? Меня за такое в петлю, а вас в землю. Невыгодный, согласитесь, размен.

— Отказываетесь, стало быть? — произнес Оболенский.

— Ах вот как, — вмешался тот, с усиками, и в голосе у него мелькнуло что-то вроде странного участия. — Хотите по чести, будет вам честь. Я к вам пойду секундантом. Одолжимся. Один у штабс-капитана, один у вас, все чин по чину, как у людей. Согласны на такой манер? И правила будут наши? Расстояние и свое оружие. Иначе — все делаем, как должно быть, идем к начальнику эшелона, и начинается круговерть.

Брать секунданта из чужого лагеря было дико, но правилами разрешено. И другого взять неоткуда, а отступать уже поздно. Откажись он теперь, и весь дальнейший путь до Харбина превратится в одну сплошную насмешку. Как, в принципе, и в случае официального оформления дуэли. Их трое, он один. Объяснят начальнику эшелона и офицерскому суду, что мальчик был явно не в себе, пьяный, и что ему там померещилось, непонятно.

Оболенский мрачно кивнул.

— Согласен.

— Ну и ладно, — сказал Громов и кивнул на лес за хвостом состава. — Вон лесок, за крайней теплушкой. Через десять минут. Состав, сказывали, еще долго простоит, встречного ждать. Управимся.

Оболенский пошел к своему вагону. Сердце колотилось, но не от страха, а от какой-то злой легкости, какой он давно за собой не помнил. Будто скинул с плеч мешок и зашагал налегке. За спиной негромко переговаривались, и один опять засмеялся. Пускай. Скоро отсмеется.

В купе игра шла своим чередом. Зуров тасовал колоду, Горшков дремал у окна, привалившись виском к стене. Смирнова не было, вышел, должно быть, тоже размяться. На Оболенского никто и глаз не поднял.

— Садитесь, — бросил Зуров, не отрываясь от колоды. — Без вас скучаем.

— Позже.

Только будет ли оно, это позже.

Оболенский полез в свои вещи, сунул руку и нащупал кобуру. Наган лежал тяжелый, холодный. Заряженный. Какой смысл был заряжать его перед посадкой, непонятно, но что сделано, то сделано. Оболенский проверил барабан на ощупь, не вынимая, провел пальцем по гнездам. Все семь полны. Руки слегка подрагивали. Постоял, унял дыхание, сосчитал про себя до пяти. Зуров за спиной что-то втолковывал сонному Горшкову про то, что в винт играть надо головой. Оболенский взял револьвер так, чтоб никто не видел, тихо отодвинул дверь и вышел.

Снова прилетела мысль — ты понимаешь, что будет, если ты его убьешь? Оболенский мотнул головой, отгоняя сомнения.

Он прошел через вагон, спрыгнул на снег и пошел в обход, вдоль состава. Мимо колес в наростах льда, мимо черного промасленного брюха вагонов. Снег под насыпью лежал глубокий. Князь проваливался выше щиколотки. Снег набивался за голенище и противно таял. К лесу вела цепочка следов. Они прошли тут раньше, не дожидаясь его.

Лесок оказался редкий. Сосны да голый осинник, между стволами наметено. Показалась большая поляна, на ней трое. Громов в наброшенной на китель шинели, ему