Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

дельный. И вот раз по весне, в ледоход, размыло на реке плотину, вода пошла на слободку. Народ на крышах сидит, ревет, тонет. А баркасы все казенные, под замком, и смотритель, как на грех, запил и ключей не дает, пока, говорит, не будет письменного распоряжения от начальства.

— И что Брянцев? — спросил Оболенский.

— А что Брянцев. Двинул по роже смотрителю и сбил замок прикладом. Солдат посадил на весла и до ночи таскал баб с ребятишками с крыш. Человек сорок вытащил, не меньше. Утром его все хвалят, чуть на руках не носят.

— Ну вот, — сказал князь. — Все-таки хвалят.

— А вы дослушайте. Через неделю приходит бумага. Самовольно вскрыл казенное имущество, повредил замок ценой в рубль, использовал нижних чинов без приказа, подверг их жизнь опасности на воде. Следствие. Полгода человек ходил под судом, доказывал, что не вор и не бунтовщик. Все ему, правда, в конце концов простили. Но осадок, как говорится, остался. И в формуляр записали. Вот вам и сорок живых душ.

— А смотритель? — спросил Оболенский. — Тот, что ключей не давал. С ним-то что?

— А ничего, — сказал Горшков и развел руками. — Если не считать лишения пары зубов — Брянцев очень здоровый, если в морду двинет, мало не покажется. Смотритель действовал по инструкции. Без письменного распоряжения имущество не выдал, проявил похвальную бдительность. Вот так-то, князь. Один людей спасал и под суд пошел, другой баркасы берег. Запоминайте, пока молодой и голова ясная.

— Не верю, — сказал Оболенский упрямо. — Не может того быть, чтоб совсем уж так. Я понимаю, бывают глупости, бывает несправедливость. Но мы же дело сделали. Живую душу спасли. За это не наказывают.

— За это не наказывают, — кивнул Зуров. — Но это, князь, забывают. Что не наказали, и на том спасибо. А благодарности не ждите. Благодарность в нашем деле штука редкая.

Стало тихо. Слышно было только, как стучат колеса да позвякивает ложка в стакане от качки.

— Дикость какая, — сказал Оболенский.

— Не дикость, князь, а порядок, — поправил его Зуров. — Дикость, это когда без порядка. А тут все по правилам. Просто правила такие. Нам, считайте, повезло. Дамочка благодарна, начальство в неведении, жандарм местный сам рад, что мы ему всю работу сделали и уехали. Никто разбираться не станет. А мог бы найтись охотник. Нередко находится.

Я слушал и помалкивал. Возразить было нечего. В медицине все обстояло примерно так же. Спасешь не по форме, и могут тебя за это спросить.

Смирнов разлил по новой, подвинул рюмку и мне. Я качнул головой, не выпил. Он не настаивал, привык уже за дорогу, что доктор не пьет.

— Ну, бог с ними, с бумагами, — сказал Смирнов, повеселев от коньяка. — Давайте о приятном. О даме нашей. Вот что мне любопытно. — Он повернулся ко мне с насмешливыми глазами. — Когда вам ждать столичную птичку с визитом благодарности, Вадим Александрович? Вы ей, можно сказать, жизнь спасли. В романах после такого мадемуазель обыкновенно падает в объятия спасителя. Уж не нынче ли ночью?

— Осторожнее, доктор, — подхватил Горшков, ухмыляясь. — Эти стриженые курсистки-журналистки народ опасный. Кто знает, что у них на уме.

— Ставлю десять рублей, господа, — объявил Смирнов и пристукнул ладонью по столу, — что сегодня ночью наш эскулап будет лечить нервную дрожь барышни методом глубокого прогревания.

Захохотали все, даже Зуров скривил губы в усмешку. Тут было принято о таких вещах говорить запросто, как о погоде.

— Знаю я этих журналисток, — сказал Горшков, отсмеявшись. — Горячие. Вот ей-богу. Считают, что женщина все может, что хочет, то и делает, а кто что подумает, ей наплевать. Свобода. Папироски курят, по-французски шпарят, мужчине в лицо такое скажут, что любой поручик покраснеет.

— А по мне, так и пускай, — сказал Смирнов. — Что мне за дело. Одно в них хорошо — с такой не надо ходить вокруг да около, цветы носить, стихи читать. Эти сами знают, чего хотят. Прямой народ.

— Прямой, прямой, — проворчал Горшков. — Прямой до первой беды. А как беда, так визгу не оберешься. Видали мы их прямоту. Строят из себя просто. Сидела наша прямая нынче в погребе, связанная, и, поди, не про свободу думала.

— Эта из таких, точно, — кивнул Смирнов. — Не гимназистка с косичкой. Вы поглядите, одна поехала, без мужа (его, в общем-то, и в природе не существует), черт знает куда поехала, на войну, репортажи писать. Знала ведь, куда едет. И чудом не влипла по-настоящему. Кабы мы ее не нашли, увезли бы ее в закрытом вагоне, и поминай как звали. Через месяц сидела бы в каком-нибудь притоне в Харбине, на игле, и клиентов обслуживала, уже ничего не соображая. И никто бы ее там вовек не сыскал.

— Ладно тебе, — поморщился Зуров. — Спасли ведь.

— Я не стращаю. Я как есть говорю. Князь вон, по глазам вижу, не верит, что бывает.

— А полиция? — не выдержал Оболенский. — Там же полиция, власти. Не может быть, чтобы вот так, средь бела дня.

— Полиция, — Горшков хмыкнул и потянулся за лимоном. — Полиция там, князь, прикормлена. Получает свою долю и не лезет, куда не просят. Так заведено. Вы думаете, отчего тот унтер на станции так обрадовался, когда мы ему трупы сдали и уехали? Оттого, что ему теперь начальству не надо объяснять, как у него под боком людей в погребах держат. А он ведь, голову на отсечение даю, знал. Все знал. И молчал.

Я в разговор не полез. Пускай. Насчет того, что госпожа Стрелецкая бросится мне на шею, у меня были большие сомнения. Я ведь помнил, что она сказала в той яме — долго же вы, господа! Вот так-то! То есть мы еще виноваты, что долго шли. Так что эти благодарные объятия существовали исключительно в подогретом коньяком воображении Смирнова. Хотя, может, это она со страху В такой ситуации люди по-всякому держатся.

Бывает и так, что весь страх выходит уже потом, когда опасность позади и можно наконец себе это позволить. Тогда и нервы, и слезы, и руки трясутся. Может, и у нее так, только вместо слез — злость. А может, она и впрямь из тех, кого ничем не проймешь. Видал я и таких. Но бывает,