Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— Доктор, не видали мадам Стрелецкую? Журналистку?

— Видал в ресторане. А что стряслось?

— Пропала она, вот что. Ехала во втором, через вагон от вас. Часа два как сошла на перрон со своим блокнотом да с аппаратом, фактуру, говорит, собирать. И нету ее. Купе пустое, вещи на месте, а самой нет. И нигде нет.

Стрелецкую эту я приметил еще днем раньше. Трудно было не приметить. Специальный корреспондент московского «Русского слова», молодая, лет двадцати пяти. Носила английский дорожный костюм и каракулевую шапочку набекрень. Курила тонкие папиросы одну за другой и в разговоре, как я понял, за словом в карман не лезла. Двух офицеров, что взялись ее развлекать (попутно приударить за ней), отшила так, что те ушли красные. Собирала на Транссибе материал для очерков, «Война и тыл» или вроде того, как я мельком слышал.

Был при ней и фотографический аппарат. Новый, заграничный «Кодак», в кожаном футляре через плечо. Дорогая штука, я таких прежде не встречал. С ним она, как выяснилось, и ушла по станции, искать, что снять.

Люди припомнили, что видели ее часа за два до того. Кто-то сказал, что барыня шла к пакгаузам, в темный конец перрона, и целилась аппаратом то на паровоз, то на сугробы, то на каких-то мужиков с санями. Фактуру поколоритней искала. Нашла, судя по всему.

Мы собрались у нашего вагона кучкой. Зуров, Горшков, Оболенский, Смирнов, пришел помощник начальника поезда и местный жандарм. Быстро стемнело. Зуров сказал то, о чем другие думать не хотели.

— Бросьте, господа. Не заплутала она. Увели.

— Думаете, увели? — переспросил Оболенский. — Но кому она тут нужна?

— Кому нужна. — Зуров хмыкнул. — Молодая, красивая, по-французски говорит, столичная. На Дальнем такой товар на вес золота. Вы думаете, там одни солдаты сидят? Там Харбин, Мукден, Порт-Артур… хотя сейчас Порт-Артур точно не считается. Денег нагнали немеряно. Интенданты, поставщики, купцы. И поэтому кабаки, кафешантаны, публичные дома. Целая индустрия. За хорошую европейскую женщину в тамошний дорогой притон платят тысячами. Золотом.

— И таскают их отовсюду, — продолжил он. — Сидит где-нибудь своя шайка. Высмотрят одинокую даму, чтоб без мужа, без прислуги. Перехватят в темноте, запрут в подполе. Переоденут в простое бабье тряпье, чтоб шуба дорогая глаз не мозолила. День-другой подержат, опоят лауданумом или простой водкой с дурманом, и в вагон, под видом больной родственницы или переселенки. Бумаги фальшивые справят и повезут в Маньчжурию. А там хозяин притона ей и объявит. Платил, мол, за тебя три тысячи добрым людям, теперь это твой долг, отрабатывай. А не хочешь — будет очень плохо.

Оболенский покрутил головой.

— Это что же, господа, при живом государе, среди бела дня…

— Не среди бела дня, князь, — сказал Горшков. — В аккурат в темноте. И не первый год. Тех, кто упирается, сажают на иглу, на морфий. Через месяц человек сам никуда не побежит, лишь бы дали уколоться. Человеком быть перестает. Я в Чите такое видал. Лучше не видеть.

— Времени на поиски в обрез, — сказал Смирнов. — Пара часов, а может, и меньше. Эшелон тронется ночью, и все. Унесет нас на восток, а она останется тут, в подполе. Хотя через неделю будет в Харбине. Если доживет.

Местный жандарм, единственный на всю станцию унтер-офицер, в серой шинели и синих шароварах, с серебряными шнурами портупеи, слушал нас, переминаясь с ноги на ногу. Человек немолодой, обстоятельный, и видно было, что лезть в это дело ему до смерти не хочется.

— Что ж я могу, господа хорошие. — Он развел руками. — Нас тут всего ничего. Я да два сторожа железнодорожных. Наше дело какое. Чемоданы стеречь, бродяг от вагонов гонять, накладные проверять. А это шайка. Варнаки, беглые, каторга. Сунься я тут наводить порядок, меня самого поутру в сугробе найдут. Тут подмогу надо вызывать, из Ачинска, из отделения. Депешу дам сей же час.

— А пока подмога придет? — спросил я.

— А пока… — Он отвел глаза. — Пока как бог даст. Не знаю. Раньше утра не будет никого. У меня тут жена, дети, дом. Я здесь живу. Мне с ними еще век вековать. Уж не обессудьте. Да и как искать-то? Ну, буду искать конечно… но шансов мало. Я так начальнику поезда и сказал.

Логика у него была своя, и по-своему крепкая. Я его понимал, в общем-то. Живет человек в этом гадюшнике, тут вся его жизнь. Сегодня шайку прижмет, а завтра его подожгут или перо в бок на темном дворе. Полиция здесь с бандой в негласном мире. Те не резали прямо на перроне, эти не совались куда не надо. Удобно всем. Кроме приезжих дамочек с фотографическими аппаратами.

Депешу он, может, и даст. Подмога, может, и придет. К утру. К послезавтрашнему утру, а то еще медленней. А Стрелецкую к тому времени уже опоят и упакуют. Рассчитывать, стало быть, не на кого. Опять.

Офицеры понимали это не хуже меня. Оболенский рвался искать журналистку, у мальчишки глаза горели, ему выпал случай героический, прямо из книжки. Он, я заметил, к Стрелецкой в ресторане и сам подбивал клинья, без всякого, впрочем, успеха, она его попросту не замечала. Зуров был мрачен и деловит. Горшков сопел и молчал, но шинель уже застегивал. Смирнов проверял что-то в кармане.

— Мы, конечно, может попробовать ее найти… — сказал Зуров. — Побегать по окрестностям. Но что толку?

— Прежде чем куда-то бежать, — сказал я, — надо понять куда. Местность незнакомая, темно, тайга кругом. Так наобум будем до утра по сугробам тыкаться. Дайте мне фонарь, хороший, с рефлектором, и я гляну, где ее взяли.

Фонарь нашелся у проводника — большой, с зеркальным отражателем за стеклом, такими путейцы стрелки осматривают. Светил он сильно. Со мной пошли Зуров, Горшков и Оболенский. Смирнов остался у вагона, сказал, последит, чтоб без нас не тронулись.

К дальнему концу перрона, куда Горшков указывал, свет не доставал. Там стоял длинный багажный пакгауз, черный, а за ним сразу начиналась тьма и снег нетронутый. Почти нетронутый. Вроде тут она где-то пропала. Я повел фонарем низом, у самой земли, и снег ожил тенями. Натоптано. Много следов, валенки, сапоги, и все в одно место, к углу пакгауза, и оттуда прочь, в сторону леса.

У самого угла, на чистом снегу, темнели капли. Несколько, почти незаметно. Я