Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— А я тебя верить и не прошу, — сказал я ему. — Я предлагаю попробовать. Хуже не сделаем, покойнику уже все одно. Следователь быстро не приедет, а так, глядишь, к его приезду виновный готов, со всеми уликами.

Суворин подумал. Человек он был, как я уже понял, не из тех, что хватаются за всякую новинку, но и не любил отметать с порога, не разобравшись.

— Лампа, — сказал он наконец. — Затея ваша мне, признаться, непонятна. Тут надо спросить человека сведущего по этой части. Нам нужен Назимов и фон Зигель, раз лампа его.

Послали за ними. Тело покуда трогать не велели, накрыли шинелью, поставили над ним караульного. Солдат согнали наверх, на перрон, под фонари, чтоб не топтались на месте. Минут через десять явился Назимов, в пальто поверх сюртука, мрачный, что подняли среди ночи. Следом фон Зигель, тоже разбуженный, в пальто, шарф намотан до подбородка, лицо кислое. Похоже, оба спали, и об убийстве не слышали.

Я повторил им все заново, коротко. Назимов слушал, склонив голову набок, и борода его в свете фонаря отливала сединой сильнее, чем днем. Когда я кончил, он помолчал.

— Про лампу Финзена я наслышан, — сказал он. — И что кровь под кварцевым светом темнеет, про то где-то читал. В Военно-медицинском журнале, кажись, заметка проходила, годом ранее. Только одно дело заметка под лампой в кабинете, а другое дело вот так, ночью, на живых людях. Полагаете, выйдет?

— Не поручусь, — ответил я честно. — Но попробовать стоит. Терять нам нечего, а выгадать можем многое.

Назимов пожевал губами, поглядел на тело, потом наверх, где в темноте стояли солдаты, потом на Суворина.

— Что ж, — сказал он наконец. — Беру под свою ответственность. Если доктор хочет, пускай пробует. Мертвому мы хуже не сделаем.

Фон Зигель слушал молча, поджав губы. Я ждал, что заупрямится. Лампа дорогая, чужой человек просит, да еще тот самый, с кем он повздорил. Но старик повел себя не так, как я думал.

— Лампу дам, — сказал он. — Она у меня тут, при мне, в багажном, я ее со своим инструментом везу, отдельно. И аккумулятор есть, заряженный, в Москве заряжал. — Он помолчал и добавил, желчно, но уже без прежней злобы: — Любопытно мне, что у вас получится, господин Дмитриев. Метода, прямо скажем, сомнительная, газетная. Но любопытно. Погляжу.

За лампой пошли в багажный вагон. Фон Зигель распоряжался сам, никому не доверил. Вынесли ящик, тяжелый, окованный по углам латунью. Внутри, в гнездах, обернутая суконкой, лежала сама лампа. Не стеклянная колба, как я ждал, а толстая трубка из мутноватого кварца, длиной с ладонь, забранная в никелированный кожух с рукоятью. От кожуха тянулся шнур в матерчатой оплетке. Шнур шел к аккумулятору, а тот тащили вдвоем, в деревянном ящике с ручками по бокам. Тяжеленный, со свинцовыми пластинами и кислотой внутри.

Еще фон Зигель достал из футляра очки. Не простые: стекла темные, почти черные, а по бокам кожаные шторки, чтоб свет не лез сбоку, в обход.

— Глядеть на эту лампу без очков нельзя, — сказал он, подавая их мне. — Глаза сожжете за полчаса и не заметите как. Свет в ней такой, что и кожа от него обгорает, будто на южном солнце в июле. Так что недолго возитесь. И людей под нее близко подолгу не держите.

Смотреть решили в самом третьем вагоне, в том, где ехал Зотов. Теплушка, печка-времянка посередке, нары в два яруса по бокам. Сорок человек туда набивалось впритирку. Оконца под крышей, по два с каждой стороны, маленькие. Их завесили, чем нашлось. Кто шинель набросил, кто одеяло приспособил. Дверь задвинули наглухо. Внутри сделалось темно, только из щелей печки сочился красный свет. Я велел и печку прикрыть заслонкой поплотнее, и фонари погасить. Чтоб тьма была полная, без единого лучика. В такой тьме кварцевый свет только и виден как следует, а так его не разглядишь.

Солдат завели обратно и поставили в ряд, вдоль нар, плечом к плечу. Стояли хмуро, исподлобья. Кто-то крестился, кто-то бубнил себе под нос, что грех это и нечисть, лампой светить в темноте на крещеный народ. Унтер прикрикнул, и притихли. Фон Зигель сам подсоединил шнур к аккумулятору, повозился с зажимами, проверил. Лампа дрогнула, внутри кварцевой трубки появился свет. Сперва тусклый, голубоватый, потом разгорелся, и в кромешной темноте сделался такой яркий и резкий, фиолетовый, что бил по глазам даже сквозь черные стекла. По вагону пополз запах, острый, как воздух после грозы.

Я взял лампу за рукоять и пошел вдоль строя, медленно, от одного солдата к другому. В фиолетовом свете все стало чужим, незнакомым. Зубы у солдат светились, белки глаз, ногти на руках. Сукно шинелей отливало мутным, грязноватым свечением. И на этом фоне проступало все, что только бывает. У одного на груди светлое пятно от чего-то пролитого, может, от водки. У другого жирные потеки по полам, кашеварил, видать. Сало, деготь, ружейная смазка, все светилось! Но не это я искал, а нечто совсем темное. То, что свет в себя вбирает и обратно не отдает.

Перед лампой проходили лица, одно за другим, выхваченные из черноты. Молодой парень с оспинами на лбу, и оспины светились ярче кожи. Бородатый мужик, у которого крошки на бороде вспыхивали белым. Рябой, что косил глаза в сторону и не глядел на меня. Я водил фиолетовым кружком по груди, по рукавам, по полам шинелей, сверху вниз и снова вверх. И всюду было одно и то же. Грязь, а не кровь.

Прошел половину ряда, и ничего. Солдаты стояли, не дыша, следили за фиолетовым кружком, как он ползет от соседа к соседу. У дальнего конца кто-то тяжело вздохнул. Дошел до середины, до коренастого солдата с круглым лицом. Руки он держал прижатыми к бокам, плотно. Шинель на нем сидела внатяг. И вот на правом рукаве, на обшлаге, и выше, на груди, по самому борту, проступило наконец то, что я искал. Не сплошное пятно. Брызги. Мелкие, частые, веером, будто из горсти сеяли. Темные, почти черные на мутно светящейся ткани. Так ложится одно лишь то, что брызнуло под напором.

Сердце у меня застучало, но руки я держал спокойно. Достал из кармана склянку с перекисью, отвернул притертую пробку. Коренастый стоял ни жив ни мертв, глядел то