Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

водокачками и будками стрелочника. Поезд то стоял на разъездах, пропуская встречные составы, то полз со скоростью пешехода, то вдруг разгонялся так, что подпрыгивал стакан. Я было принялся считать станции, но потом бросил. Какая разница. Едем и едем.

Сидел больше у себя. Я захватил с собой книгу Буссенара «Капитан сорви-голова», и читал от нечего делать. История про африканские приключения французских мальчишек на войне с англичанами была наивной, но от таких книг реалистичность не требуется. Отвлекает, развлекает — сейчас мне больше ничего и не нужно.

Письмо, зашитое в подкладку, иногда заставляло вспоминать о себе. напоминало о себе. Надавить — и похрустывало под пальцами. Тихонько, услышишь, если только знать, что там что-то есть. Но я пока что о нем не думал. Лежит себе и лежит. До Харбина ехать и ехать, успею решить, как с ним быть.

Частенько заходил к офицерам, в соседнее купе. Там сутками напролет играли в карты. Пили и играли, пили и играли. До «потери пульса», правда, не напивались. Без драк, ссор, криков, скандалов и прочего выяснения отношений.

Разговоры за картами шли все об одном. О Порт-Артуре, о Маньчжурии, о том, что там все очень невесело и почему. Каждый рассуждал так, будто сидел одновременно и в штабе и в окопе и видел все своими глазами.

— Флот надо было выводить раньше, — стучал кулаком Зуров. — Пока японец не запер его в гавани, как мышь в норе.

— Дело не во флоте, — возражал Горшков, тасуя. — Дело в том, что генералы наши сидят и ждут у моря погоды. Ждут, ждут, а надо бить. Бить, пока тот не опомнился.

— Бить, — усмехался Смирнов. — Чем бить-то будешь, когда снаряды по двести верст за спиной болтаются.

Оболенский кивал. Теперь он говорил меньше. Его мысли о «штыковых атаках» и тому подобному одобрения не находили.

— А вы что молчите, доктор? — спросил как-то Зуров, сдавая. — Тоже небось стратег. Нынче все стратеги, от прачки до сенатора.

— Я по своей части, — ответил я. — Мне без разницы, кто виноват. Мне важно, сколько раненых привезут и в каком виде.

— Этого добра будет вдоволь, — мрачно сказал Смирнов, не поднимая глаз от карт. За столом на минуту сделалось тихо, только колеса стучали под полом.

Оболенский поглядывал на меня с каким-то недоверием. Медицинская часть ему казалась оторванной от войны, посторонней. Война — это атаки, перестрелки, схватки, желательно с трубами и знаменами. Раз он спросил вполголоса, страшно ли резать живого человека. Я ответил, что страшнее, когда не успеваешь ничего сделать, он кивнул и замолчал.

С фон Зигелем мы после той накладной были, что называется, в холодном мире. Учить меня он перестал, в санитары списать не грозил, а я не лез к нему со своими приемами. Раскланивались в коридоре, и ладно. Раз он зазвал меня к себе, налил мадеры и битый час рассказывал про гейдельбергскую клинику, где учился в молодости, про профессоров с фамилиями, от которых язык завязывался в узел. Я слушал и поддакивал. Старик был не глуп, только безумно желчен, и твердо уверен, что настоящая медицина кончилась году эдак в восемьдесят пятом, а дальше пошло одно баловство да реклама. Никакого хардкора, черт побери! (это уже моя фраза).

Спорить я не стал. Себе дороже. Человека в его возрасте переубедить сложно. То, что он стал ко мне более-менее неплохо относиться сейчас, уже, считай, подвиг. Девять из десяти на такое неспособны. А если вспомнить, с какой издевкой я тогда отвечал на его претензии… Могло быть гораздо хуже.

Единственное, я все забывал спросить, в какой госпиталь он едет. Чтоб постараться туда не попасть, ха. А то опять возникнет конфликт на почве разных взглядов на методы лечения, и снова вспомнит про свое обещание отправить меня в санитары.

Я в санитары не хочу. Я в них был у Беликова два дня. Узнал о санитарной работе достаточно, так что больше туда не надо.

Назимова видел несколько раз. Один раз поговорили с ними на тему медицины — точнее, о сфагновом мхе. Он сказал, что в Маньчжурии сфагнового мха хватает по болотам, и говорят, что он, сушеный, тянет в себя жидкость лучше всякой ваты и сам по себе гнили не дает. Я согласился, сказал, что слышал что-то такое.

Раз меня позвали к солдату, у того палец на руке загноился, занозил еще в Москве. Вскрыл, вычистил, перевязал, делов на четверть часа. Вот и все происшествия за те дни. Тихо ехали. Скучно.

Так и тянулось, пока на пятые сутки, уже затемно, поезд не стал сбавлять ход. Вагон дернуло, лязгнули буфера, под полом заскрежетало. По коридору прошел проводник, постучал в двери.

— Батраки, господа. Станция Батраки. Стоять будем долго, не меньше четырех-пяти часов, а то и всю ночь напролет. Мост впереди, ждем своей очереди. Можете выйти размяться, только далеко от поезда не отходите.

Я оделся и вышел. Перрон оказался большим и тянулся вдоль приземистого станционного здания с желтыми огнями над входом. Дальше начиналась темнота. Станция стояла на высоком берегу, и ветер с Волги дул такой, что фонари на столбах раскачивались, и свет их метался взад-вперед. Внизу, под обрывом, угадывалась река, черная, без единого огонька. А за станцией, в той стороне, куда убегали рельсы, темнела громада моста. Длинный, говорили, версты полторы, и весь в одну колею. Оттого и стояли, пропускали встречные составы по одному.

Эшелон растянулся вдоль путей до самого хвоста, последних вагонов и не разглядеть. Паровоз впереди шипел паром. Где-то стучали буферами, что-то отцепляли. Из теплушек, из их широких отодвинутых дверей, валил наружу народ. Солдаты прыгали, разминали ноги, топали сапогами, кто-то уже бежал с чайником в сторону станции в надежде раздобыть кипятка. Над крышами вагонов стоял пар, от дыхания и от печных труб разом. Тянуло угольной гарью и махоркой.

Офицеры тоже высыпали на перрон, закурили, переговаривались вполголоса. Затем кто-то крикнул, что можно спускаться вниз, к воде, набрать воды, умыться, только не утонуть. Солдаты потянулись к спуску, по тропинке, что вела с обрыва вниз. Особо за ними никто не следил. Унтера покрикивали для порядку, чтоб не разбредались, но без злобы. Стоянка долгая, чего людей на перроне мариновать.

Картина была мирная, насколько может быть мирной картина из сотен человек в шинелях посреди ночи. Кто-то затянул песню и бросил на втором слове. У вагонов фыркали лошади. Станционный колокол ударил