Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

так и не смог переломить ход кампании. Его осторожность, перешедшая в нерешительность, привела к сокрушительному поражению в генеральном Мукденском сражении (февраль 1905 года), после которого он сам был снят с поста Главнокомандующего и понижен в должности до командира 1-й Маньчжурской армии. Разгромленный штабной бюрократией и отсутствием единой воли, Дальний Восток был проигран.

* * *

И еще — по просьбе читателей.

Хипес — это тщательно спланированная кража или вымогательство денег у состоятельного мужчины, которого заманили на квартиру под предлогом интимной встречи.

Слово пришло из одесского воровского жаргона, который активно заимствовал термины из идиша. В оригинале «хипес» означало «обыск». Это название идеально отражает суть преступления, ведь главное действие хипеса — это тайный обыск карманов жертвы.

* * *

Глава 8

— Ах ты тварь, — сказал я, прочитав письмецо в конверте.

Не понравился господин Дмитриев столоначальнику, и поедет господин Дмитриев туда, где больше шансов не вернуться. Там ему и место, с таким дерзким нравом и отсутствием образования.

Ловко устроил. Вручил бы я пакет, не вскрывая, и не узнал бы вовек, отчего вдруг угодил в самую дыру. Списал бы на судьбу да на жребий.

Ну спасибо, господин Борщов.

И что теперь с этим делать? Самое простое, конечно, выбросить. Сунуть в печку, и нет письма. Никто его не хватится. Заведующий распределением и не знает, что оно было. Конверт запечатан, в описи не значится, спросить не с кого. Чисто.

Хорошо бы, конечно, не выбросить, а подменить. Написать вместо этого что-нибудь обратное. Мол, податель сего проявил себя наилучшим образом, оказывать ему содействие во всех начинаниях. И подпись с закорючкой. Да только не выйдет. Бланк не тот, печать не та, рука не та. Канцелярский слог я сделаю, но вот гербовую бумагу с водяными знаками из воздуха не возьму. Подделка вскроется быстро, и тогда уже не дыра на фронте, а арестантские роты. Так что нет. Глупо.

Значит, просто выбросить. Но и выбрасывать жалко.

Я повертел лист в пальцах. Такая бумага все-таки может дорогого стоить. Не сегодня, так через год, мало ли, как жизнь повернется. Может, придется еще с тем чиновником в Красном кресте общаться. А может, и принцу покажу — при удобном случае. Ему любопытно будет узнать, как исполняют его волю в собственной канцелярии.

Злопамятно, и очень. Но что есть, то есть. Господин Борщов это, прямо скажем, заслужил. Сам напросился.

Решено. Письмо беру себе.

Я прогрел на огне кончик шпателя, снял со стенки стакана размякший сургуч и тонким слоем нанес его на клапан, туда, где он держался прежде. Печать легла на место. Я придавил ее сверху мокрой тряпкой и подержал, пока сургуч не схватился. Герб не повело, оттиск остался четким. Снаружи и не скажешь, что конверт вскрывали. Разве что приглядеться под микроскопом, но делать этого никто точно не будет.

Письмо Борщова сложил вчетверо, поплотнее. Достал иголку с черной ниткой, которую брал на пуговицы. Распорол шов на казенной одеже, протолкнул сложенный лист между сукном и подкладкой, разгладил, и зашил обратно через край, мелким стежком. Бумага легла хорошо. Прощупать можно, если знать, где щупать. Да и то ничего не поймешь.

Вот теперь порядок. Довольный собой, я потянулся на диване. Хорошо, что все-таки решил открыть. Иначе б прям как кот в мешке.

Пару минут передохнув, я вышел за водой.

Коридор был пуст. Лампы под потолком привернуты, поезд шел в темноте. Проводника не нашел, дремал, наверное, у себя. Зато под ногами, у самой стенки, что-то белело на ковровой дорожке. Я нагнулся и поднял.

Сложенный вдвое лист плотной желтоватой бумаги. Развернул. Бланк. Лиловый штемпель Николаевской железной дороги вверху, сбоку крупная красная печать с одним словом: «Застраховано». Накладная на багаж.

В графе владельца значилось: надворный советник Карл Карлович. фон Зигель. Груз: приборы медицинские, стекло. Ценность тысяча двести рублей.

Ниже шла опись. Пробежал ее глазами. Микроскоп в футляре. Набор хирургического инструмента. Стерилизатор паровой. Склянки, колбы, реторты. И в самом низу, отдельной строкой: лампа кварцевая, ультрафиолетовая.

Зачем полевому врачу на войне кварцевая лампа, я не понял. Такими в столичных клиниках светят волчанку да накожный туберкулез, по способу датчанина Финзена. Морока с нею изрядная, толку немного, а уж на фронте, где практически только режут и пилят, ей и вовсе делать нечего. Но мало ли. Может, не для войны вез, а так, по своей надобности.

Фон Зигель.

Тот самый, стало быть. Который обещал списать меня в санитары, носилки таскать. Карл Карлович фон Зигель, вот как его звать. Имя, кстати, очень похоже на внешность. Что-то такое засушенное, чопорное, недовольное.

Можно было выкинуть бумагу. Человек мне нахамил, грозил отправить в санитары, с чего мне желать ему добра. Или стоит не быть мелочным? Обиделся человек, но так обижается чуть ли не вся старая профессура! Я вообще в плохом настроении частенько бью его виновника в челюсть.

Решив быть выше мелочей (разжалование и отправка в санитары — это такая мелочь, правильно?), я постучал его в купе.

— Войдите.

Фон Зигель сидел у столика, в халате, перед ним раскрытая книга и стакан в подстаканнике. Узнал меня сразу, и брови поднялись.

— Вы? — сказал он. И мрачно-коротко:

— Чем обязан?

— Обронили в коридоре, Карл Карлович. — Я подал ему бланк. — Накладная ваша, страховая. Поднял да решил вернуть, пока не затоптали.

Он взял бумагу, развернул, проверил. Лицо переменилось.

— Накладная. Без этой бумажки были бы проблемы…

Он поднял на меня глаза.

— А вы, стало быть, прочли, чья.

— Прочел.

— И принесли.

— И принес.

Он помолчал.

— Странно, — сказал он наконец. — После того разговора в вагоне я, признаться, ждал от вас чего угодно, только не этого. Я ведь вам, кажется, много чем грозил. А вы мне накладную несете на тысячу двести.

Он усмехнулся, хотя и невесело.

— Благородно. В нынешние времена благородство товар редкий. Иной бы прикарманил и порадовался, что обидчику отомстил.

— Мне чужого не надо, — сказал я. — А что вы там в вагоне говорили, так это ваше право. Вы и чином старше, и годами.

Польстил Карлу Карловичу. Но ничего страшного. Если аванс незаслуженный — жизнь еще даст возможность сказать что-то другое.

— Садитесь. — Он кивнул на диван напротив. — Выпьете? Мадера у меня, недурная.

Отказываться было глупо, поэтому сел. Зигель достал