Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Я стоял, глядел на огни, на черный мост. Холод потихоньку пробирал. Я собрался уже идти обратно в тепло, когда снизу, от спуска, долетел крик.

Сперва один голос, высокий, сорванный. За ним второй, третий.

— Убили! Уби-и-или!

На перроне все разом обернулись и побежали на крик. Я тоже. Под ногами грязь, скользко, со дня на день все обледенеет, кто-то впереди уже навернулся и поминал черта.

Тело лежало не у самой воды, а в стороне, шагах в десяти от тропы, в редком лесочке у дороги. Туда уже сбежались, толкались, светили лампами. Я прошел вперед. Солдат лежал на спине, в шинели. Горло перерезано. Я присел на корточки, тронул шею под челюстью. Тепло еще не ушло. Все случилось только что. Хотя это было и так понятно.

— Кто таков? — спросил Зуров, нагнувшись через мое плечо.

— Наш это, ваше благородие, — отозвался кто-то из солдат, сдернув шапку. — Из третьего вагона. Зотов, Гаврила.

Скоро сбежались все остальные. Прибежал старший по третьему вагону, фельдфебель, грузный, с прокуренными усами и одышкой. За ним дежурный по эшелону, молоденький и бледный подпоручик с фонарем. Потом явился и сам Суворин, начальник эшелона. Подошел, поглядел сверху на тело, не сказал ни слова. Следом протиснулись сквозь толпу жандармы из поезда.

— Зотов, — сказал фельдфебель, помяв шапку. — Точно он. Вот ведь беда какая.

— Что за Зотов? — спросил начальник эшелона.

— Да картежник наш, ваше высокоблагородие. — Фельдфебель замялся, потом махнул рукой, дозвольте, мол, как есть. — Всю дорогу в карты резался, с самой Москвы. И ведь не шулер, я приглядывал, нет за ним такого греха. Просто фартило человеку. И голова на карты настроена. Бывают такие люди! Обыграл, почитай, весь вагон. Сорок душ. У кого что было, все к нему стеклось. Спал на своем кошеле, под голову клал, и днем из рук не выпускал. Все знали, что денег у него там прорва.

— А теперь? — спросил Суворин.

Фельдфебель нагнулся, пошарил под телом, у пояса, под шинелью. Выпрямился, развел руками.

— Нету кошеля. Унесли.

Суворин помолчал, оглядел толпу. Солдат набежало много, стояли кольцом, светили, перешептывались. Лица у всех были на одно в этом дерганом свете.

— Кто к реке ходил? — спросил он.

Фельдфебель опять развел руками.

— Да почитай весь вагон и ходил. Кто за водой, кто умыться, кто просто ноги размять. Я и не считал. Стоянка долгая, держать людей в духоте резону нет. Их сорок человек, за каждым не уследишь.

Жандармский унтер посветил себе под ноги, обошел тело, поглядел на снег кругом. Натоптано было так, что никаких следов не прочесть. Все перемешано в кашу.

— Тут, ваше высокоблагородие, дело известное, — сказал он вполголоса, повернувшись к Суворину. — Я на дороге пятый год служу. Такие дела не раскрываются. Подкараулил его кто-то в темноте, полоснул, кошель сдернул и затесался обратно в кучу. А их сорок, и каждый на покойника зуб точил, за то что обчистил до нитки. Ни свидетеля, ни приметы. Тут по форме следователя вызывать надо. Только скажу прямо, и следователь приедет, поглядит и руками разведет. Пока он доберется, пока то да се, не один день пройдет.

— А поезд, стало быть, стой, — сказал Суворин сухо.

— Получается, стой, ваше высокоблагородие. Убийство, без следователя тронуться нельзя. Порядок такой.

В толпе услышали его слова и зашумели. Кто-то крикнул, что нечего стоять здесь, а ему в ответ огрызнулись, что молчал бы лучше, а то, может, сам ты и резал. Чуть не случилась драка. Унтер рявкнул, все стихло. Но переглядывались солдаты теперь так, что и без всякой лампы ясно было, друг другу никто не верит. Каждый каждого подозревает.

Суворин поморщился. Видно было, что задержка ему поперек горла. Эшелон воинский, на фронт, опаздывать нельзя, а тут стой невесть сколько из-за того, что один картежник зарезал другого. И ведь скорее всего не будет толку от следователя, как справедливо заметил жандарм.

Я стоял в стороне и смотрел на горло убитого. Рана широкая, и крови натекло много. Из шеи, когда так режут, кровь хлещет под напором, не каплями сочится. Тот, кто резал, стоял вплотную, лицом к лицу или сзади, обхватив сопротивляющуюся жертву. На него не могло не плеснуть. На руку, на рукав, на грудь, на полу шинели. Сейчас не видать, темно, сукно темное, кровь на нем подсохла, побурела, слилась с обычной грязью. Начисто отмыть никак не успеть. Значит, метка на нем. На ком-то из этих сорока человек, ехавших в вагоне, есть кровавая метка. Вопрос один, как ее разглядеть.

И тут вспомнилось. Накладная фон Зигеля, та самая, что я поднял в коридоре и вернул хозяину. Опись груза, и в самом низу, отдельной строкой. Лампа кварцевая, ультрафиолетовая.

В таком свете многое видно не так, как простым глазом. Ткань начинает мутно светиться, а кровь свет этот в себя вбирает и не отдает. И проступает на светящемся фоне черными пятнами. А чтоб уж наверняка не спутать с грязью есть перекись водорода. Капни на кровь, и она вскипает пеной, шипит. На грязи пены не будет. Только на крови, и ни на чем больше.

— Господин подполковник, — тихо сказал я, шагнув к Суворину. — Дозвольте слово.

Он обернулся, оглядел меня.

— Доктор. Ну, что у вас?

Я отвел его и старшего жандарма в сторону.

— Убийцу, может статься, и найдем. Нынче же, не дожидаясь следователя. Надо кое-что сделать.

Жандарм снисходительно усмехнулся, но Суворин выслушал мои слова серьезно.

— Говорите.

— Кровь у него хлестала, сами видите, сколько натекло. На том, кто резал, она непременно есть. На шинели, на рукаве. Сейчас ее не разглядеть, и отмыть начисто он не успел. У одного из пассажиров, у доктора фон Зигеля, в багаже лежит лампа особая, кварцевая. Дает свет, какого глаз почти не видит. Под этим светом кровь на сукне проступает темными пятнами, даже засохшая, даже застиранная. Просветить такой лампой всех, кто был в третьем вагоне. У кого на одежде пятна, того и проверить дальше.

— Проверить чем? — спросил Суворин.

— Перекисью водорода. Она среди медикаментов есть. Капнуть на пятно, и если это кровь, пойдет пена и зашипит. Если грязь, не будет ничего. Тут не ошибешься.

Унтер хмыкнул громче, не сдержался.

— Это что ж, ваше высокоблагородие, фокусы какие-то.