Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Она пододвинулась еще ближе, прям заворковала, тронула меня за рукав, потом положила свою руку на мою, начала что-то говорить про то, как ей хорошо и спокойно рядом со мной. Окончательно завладев моей рукой, она как бы невзначай положила ее на свое колено. Что-то ты переигрываешь, девушка, клиент так может возбудиться и не уснуть.

Я слушал вполуха и считал про себя время. Минута. Две. Три. Пять. Пора было начинать представление.

Ладонью я провел по лбу. Поморгал. Потер пальцами виски, медленно, будто в голове отяжелело.

— Что-то душно… — сказал я заплетающимся языком. — В вагоне душно. И голова… голова тяжелая сделалась.

— Так вы прилягте, доктор. — Голос ее стал заботливым до приторности. — Откиньтесь, отдохните. Я посижу рядом.

— Да… пожалуй…

Я откинулся на спинку дивана, уронил руку, свесил голову набок и прикрыл глаза. Задышал глубоко, спокойно, как дышит спящий с чистой совестью (если такие в природе существуют).

И стал смотреть сквозь ресницы.

Долго ждать не пришлось. Софья посидела с минуту неподвижно, потом тихо окликнула, раз, другой. Я не отозвался. Тогда с ней произошла перемена, и очень любопытная. Лицо стало жестким, наглым, даже злым. Передо мной сидела уже не кокетливая барышня, а нечто совсем другое.

Она поднялась, прислушалась к коридору. Там было тихо. Потом наклонилась надо мной и пошла шарить. Быстро, умело, без суеты. Тронула карманы сюртука снаружи и сунула руку за пазуху, туда, где обычно лежит бумажник. Пальцы у нее были ловкие, легкие, почти не чувствовались. Почти, конечно.

Я дал ей добраться до бумажника. И когда она потащила его, открыл глаза и схватил ее за запястье.

Она дернулась, но силы оказались неравны. Я чуть надавил ей на основание большого пальца. Это больно. Софья ахнула, лицо перекосило от боли.

— Что же вы, сударыня, — сказал я тихо. — По карманам лазить нехорошо. А поить людей снотворным еще больше нехорошо.

Но она не растерялась. Не стала вырываться, не завизжала. Свободной, левой рукой коротко и сильно стукнула в деревянную переборку вагона. Раз. Другой. Третий.

Сигнал, что ли?

Не успел я сообразить, кому она стучит, как дверь купе резко откатилась в сторону. На пороге стоял мужчина. Мрачный, плечистый, с тяжелым лицом и решительными глазами. Раньше я его не видел. В опущенной руке у него поблескивал вороненой сталью маленький бельгийский браунинг.

Он шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь и негромко произнес:

— Руки убрал от моей сестры. Живо. Я сейчас полицию позову, и ты сгниешь на каторге за насилие.

* * *

Глава 7

— Отпусти ее, — добавил он негромко. — Руки прочь от барышни, ну.

Но я смотрел больше не на его физиономию, а на пистолет. Он немного повернул его левой стороной ко мне, и около большого пальца торчал вверх флажок предохранителя. Маленький рычажок торчал вверх. Чтобы выпалить из этой штуки, надо было сперва сдвинуть флажок вниз. А он его и не думал трогать.

Похоже, он стрелять не собирается. Как говорят в тех кругах, «берет на понт». Считает, что для скромного врача этого будет достаточно. Что он там, вчерашний студент, смыслит в пистолетах.

Гражданин сей — так называемый хипесник. Из тех, что промышляют по гостиницам да поездам. Обычно в паре в паре с какой-нибудь красоткой. Дамочка заманит, опоит своим зельем и обчистит спящего. А если очнется клиент не вовремя или еще что-то пойдет не так, в дверях возникает разгневанный муж (брат), с кулаками или с пистолетом, и предлагает уладить дело миром (то есть за деньги). Стрелять за честь дамочки он не собирается. Во-первых, чести там, понятное дело, никакой, а во-вторых, деньги нужны, а не прибежавшая на пальбу полиция.

— Да, да, хорошо, — сказал я и разжал пальцы. Поднял обе ладони, показал пустые руки. — Отпускаю. Обознался. Не подумал. Не виноватый я, она сама пришла!

Софья отскочила к двери, потерла запястье и встала рядом с мужчиной. Лицо у нее теперь было не страдальческое от слова совсем. Злобное просто ужас.

— Вот так-то лучше, — сказал мужчина, не опуская пистолета. — Теперь поговорим по-доброму. Ты, доктор, перед отправкой подъемные получил? Получил. Двести пятьдесят рублей золотом. Я точно знаю, кому в Красном Кресте сколько кладут на дорогу. Доставай все, до копеечки, и мы расходимся, будто и не встречались. А станешь жаться, сдам тебя жандарму сейчас или на первой станции. За то, что барышню к себе силой затащил и снасильничать хотел. Свидетельница она, при тебе плакала и кричала. Синяки на запястье остались. Так что поедешь не на войну, а в острог по позорной статье. Выбирай сам, что тебе слаще.

Двести пятьдесят. Он и сумму знал назубок. Навели справки ребята. Ай да молодцы. Видно, с опытом работы.

— Конечно, — сказал я, придав голосу испуганные интонации. — В острог мне совсем ни к чему… я не хотел, честное слово, не хотел… Деньги при мне… Сейчас достану, только не маши ты этой штукой перед носом… и денег оставьте мне хоть чуть-чуть…

— Доставай все, доставай. И без глупостей у меня.

Я завел правую руку под сюртук, за пазуху, к кошельку. И как бы невзначай сделал короткий шаг вперед. В тесном купе шаг этот вышел сам собой, очень естественно, никого он не насторожил.

Он глядел на мою правую руку. Ждал денег. Золота! Вот оно, сейчас появится. Заблестит, заискрится.

Увы, дальше все пошло не по плану. Искры в глазах появились, но не от золота.

Левый крюк. Снизу вверх, в челюсть, с разворотом всего корпуса, вложив в удар свой вес до последнего фунта. Попал в челюсть, как по учебнику. Голова грабителя мотнулась вбок, ноги подломились, и он сложился на пол между диванами, звонко тюкнувшись темечком в столик. Браунинг выпал из руки на ковровую дорожку.

Пистолет я тут же подобрал и сунул в карман.

Софья закричала. Тонко, протяжно, в полный голос, на весь вагон.

— Не кричите, дамочка, — сказал я ей. — С мигренью кричать вредно. И нервничать.

Я перешагнул через ноги ее братца, отодвинул дверь и выглянул в коридор.

Там, у окна, стоял капитан Зуров. В одной рубахе, без кителя, с папиросой в зубах. Пришел на крик. Спасать несчастную женщину, наверное. И еще народ настороженно шел к моему купе.

— Будьте любезны! — попросил я.