Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Поезд начал сбавлять ход. За окном поплыли стрелки, будки, штабеля шпал, потянулись запасные пути с темными товарными составами. Колеса застучали реже, состав дернуло на переводе.

Бологое. Легко на помине.

— Собирайтесь, — сказал я. — Бумагу спрячьте надежнее. И не вздумайте вернуться обратно.

Она поднялась, прижала к груди заключение и протянула руку для прощания. Потом, должно быть, решила, что руки мало.

Она шагнула ко мне, привстала на цыпочки и неловко поцеловала в губы. Тут же отшатнулась, залившись краской.

— Простите. Простите, я… спасибо вам. Я никогда не забуду.

Поезд встал. За дверью в коридоре уже зашаркали, загремели чьи-то чемоданы, проводник прокричал станцию.

Так, с одним делом я наконец-то разобрался.Теперь пора приниматься за другое. Которое касается непосредственно меня.

Запечатанный конверт, который по поручению чиновника я должен был отвезти в Харбин, лежал на столике, а я гипнотизировал его взглядом. Не нравился мне этот конверт. И не исключено, что эта неприязнь у нас с конвертом была взаимной.

Мерзкий он какой-то. Непонятный.

Лицо у чиновника, когда он передавал мне конверт, было таким же мерзким, как этот кусок бумаги. Я тогда не придал значения, торопился, голова была занята кассой, складом и прочими актуальными вещами. Но теперь, на досуге, оно мне вспоминалось все отчетливее. Приторно любезная рожа, гладкая, улыбающаяся. И при этом ее владелец только что получил жутких звездюлей от принца.

Но улыбается. Желает успехов. Осознал свою вину? Меру, степень, глубину?

Маловероятно. А вот то, что он что-то задумал — вероятно больше.

И поэтому дал какую-то непонятную бумагу.

Написать там можно все, что угодно, и я сам это отвезу своему будущему начальству.

Хотя, может, я зря себя накручиваю. Есть шансы, что там просто формуляр в две строчки. Сдал, забыл, поехал дальше.

А может, и нет.

Выбросить? Соблазнительно. Только если на месте спросят бумагу, а ее нет, начнутся вопросы. Куда дел казенный конверт с печатью. Потерял? Нехорошо терять такое.

Короче, в идеале вскрыть и прочитать. Тогда хоть буду знать, что меня ждет. Но увы, это не так просто. На конверте печать. Герб, оттиск четкий. Снять аккуратно так, чтобы потом собрать без следа, дело не просто сложное, а очень сложное. Если заметят, что вскрывал, будет плохо.

Может, на меня нападут грабители и утащат один только этот конверт? Бывают же на свете странные люди! Сам в шоке, ваше превосходительство!

Но пока что я сунул конверт обратно и пошел в вагон-ресторан.

Ресторан был в середине состава, через два тамбура. Запахи — вкусные. Белые скатерти с медными лампами под потолком, и, такое впечатление, что качало в нем меньше, чем в прочих. Вот он, свободный столик. У окна слева по ходу движения. Меню подали рукописное, на серой картонке. Кормили здесь весьма недурно! Бульон с пирожком, расстегай с осетриной, котлеты пожарские, бифштекс с картофелем, на сладкое компот и кофе. Я взял бульон и бифштекс. Вино брать не стал, ехать еще долго, голова должна соображать, да и вообще я непьющий, как мои соседи-картежники мне не нравится.

Обедал один. За соседними столами ели какие-то штатские, ехавшие, видно, по казенной надобности, чета пожилых немцев (наверняка не до конечной собрались), прапорщик с молодой женой. А наискосок, у другого окна, сидела барышня.

Ее я приметил сразу. Лет двадцати трех, может, четырех. Одета хорошо, дорого даже, дорожный костюм темного сукна, перчатки, на пальце кольцо с камешком. Лицо, что называется, заметное. Из тех, на которые мужчина оборачивается невольно, а потом еще раз. Ела она мало, ковыряла вилкой котлету и поглядывала по сторонам. И в этом ее поглядывании было что-то, что мне не понравилось.

Не понравилось не сразу, а когда я понял, на кого она смотрит.

За столом у дальней стены сидели четверо знакомых. Зуров, Смирнов, Горшков и молоденький князь Оболенский (фамильную саблю он в ресторан не захватил). Барышня смотрела на них. Не так, как смотрит на офицеров скучающая в дороге дама. А как-то внимательно, будто прицельно. Оценивающе.

Таким взглядом на потенциальных ухажеров не смотрят.

Поэтому непонятно.

Я доел бифштекс, выпил кофе, расплатился и поднялся. И вышло так, что барышня поднялась почти тогда же. Будто ждала. Я придержал тяжелую дверь тамбура, она прошла мимо, благодарно скользнув по мне взглядом, и двинулась туда же, куда и я.

В мой же вагон. Я шел сзади, шагах в пяти. Она миновала тамбур, прошла по коридору и скрылась в купе, не доходя до моего пару дверей. Я поравнялся, скользнул глазом. Дверь она прикрыть не успела или не сочла нужным. Купе пустое. То есть пустое от попутчиков. Барышня ехала одна.

Любопытно. Дама, которая берет целое купе второго класса себе одной и едет без горничной, без спутника, без никого. Деньги, стало быть, есть. А компании нет. Или нарочно нет.

Хотя мне-то что. Может, и к лучшему, что соседей у нее нет. Меньше людей — спокойнее в пути.

Я зашел к себе, задвинул дверь и снова достал чертов конверт. Пора решать этот вопрос. Хватит ему висеть над душой.

Резать край было нельзя, заклеено плотно, бумага хорошая, всякий надрез виден. Значит, будем «жарить». Но сургуч — штука капризная. Остыв, он делается хрупким, крошится, а от тепла плавится в две секунды. Греть надо снизу, под нашлепкой, между сургучом и бумагой, не трогая верхний оттиск с гербом. Нижний слой размягчится, печать отойдет целиком, а герб сверху останется как был.

Инструмент у меня имелся. Спиртовка в походной аптечке, без нее иглы не прокалить. Металлический шпатель, плоский, тонкий, как раз подлезть под сургуч. И тупой конец скальпеля на случай, если шпатель не возьмет. А чтобы герб не повело от лишнего жара, прикрыть его сверху тряпкой, смоченной в холодной воде.

План был недурен. Получится или нет, бог весть, сургуч мог весь потечь и тогда хоть выбрасывай. Но попробовать надо. Я поставил спиртовку, рядом положил шпатель и скальпель, налил в стакан воды и опустил туда вторую тряпицу. Достал спички, и…

И тут в дверь постучали.

Негромко, как-то женственно. Пришлось быстро все убирать.

— Войдите.

Дверь откатилась, и на пороге стояла она. Та самая барышня из ресторана.

— Простите ради бога. — Голос был мягкий, чуть виноватый. — Я узнала от проводника, что в этом вагоне едет доктор. Это ведь вы?

— Я. Дмитриев Вадим Александрович. Что-то случилось?

— Мигрень. — Она прижала пальцы к виску, поморщилась. — Ужасная мигрень,