Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Она подняла на меня заплаканные глаза, и в них впервые за весь разговор мелькнула надежда.

— Согласна. Что угодно, только скажите.

* * *

Глава 6

Бумага у меня была. Казенный лист с гербовым штампом в углу, таких выдали в управлении целую пачку, на всякую дорожную надобность. Я разложил его на столике и отвинтил дорожную чернильницу.

Вера сидела на самом краешке дивана и со страхом следила за моими руками.

— Что вы пишете, доктор?

— Билет вам выписываю. Домой. — я обмакнул в чернила перо а потом спросил у Веры ее фамилию и отчество.

Писал я не спеша, очень разборчиво, как пишут важную бумагу.

«Сим свидетельствую, что у сестры милосердия Веры Николаевны Арсеньевой в пути следования наблюдался тяжкий приступ пароксизмальной тахикардии с угрозою сердечного упадка. По состоянию здоровья дальнейшее следование в район военных действий признаю безусловно противопоказанным. Подлежит освобождению от службы и возвращению к месту постоянного жительства». Внизу поставил должность, фамилию и число.

Дал чернилам подсохнуть и повернул лист к ней.

Она читала медленно, шевеля губами, и с каждой строчкой брови у нее лезли выше.

— Но я же… со мной же ничего. Сейчас ничего. Вы сами сказали, что все хорошо, и ничего особенно страшного у меня…

— Да. Но что случилось, я описал честно. Губы у вас синели, и пульс шел за сто восемьдесят. Этого я не выдумывал. — Я закрутил чернильницу. — Короче говоря, с такой бумагой к вам с упреками не подойдет ни одна живая душа. Ни ваша старшая, ни управление в Петербурге. Никто не спросит, отчего вы повернули. Слабое сердце, припадок в дороге, врач не пустил. Все. Дело закрыто. Вы не в чем не виноваты.

Она держала лист обеими руками, осторожно, за самые края.

— Это ведь неправда.

— Это правда наполовину, а для бумаги хватит и этого. Сердце у вас и в самом деле частит, я не выдумал диагноз. Остальное вас не касается. Вы не струсили, Вера. Вы захворали. Разница огромная, поверьте. Не всем суждено иметь непробиваемую душу. И те, кто ее не имеет, не должны себя винить. Они найдут призвание в другом. Обманывать себя и без толку храбриться можно недолго, вы это сами почувствовали.

Она молчала и смотрела на собственную фамилию, выведенную моей рукой. Потом до нее, кажется, дошло окончательно, и плечи у нее опустились.

— Деньги при вас есть? — спросил я. — На обратную дорогу.

— Есть. — она грустно кивнула. — И так есть, и в подкладку зашиты. Папенька велел. Он у меня обеспеченный. У меня даже без подкладки на билет первого класса хватит, и еще останется.

И тут же заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слезы потекли из глаз. Видно, мысль про папеньку, который велел зашить деньги в подкладку и сам же отговаривал ехать, оказалась невыносимее всех моих рассказов про гангрену.

Я не стал ее успокаивать и немного подождал. Когда слезы немного прошли, продолжил объяснять.

— Слушайте внимательно. До Москвы мы еще не дошли, где-то посередине. Скоро будет узловая станция, Бологое. Там останавливаются все, и курьерские, и почтовые, и воинские. Большой узел, не полустанок. Сойдете там.

— А дальше? — шмыгнула носом Вера.

Или действительно не знает, что дальше, или хочет, чтоб я ей об этом рассказал.

— А дальше встанете на платформе и подождете. Через эти станции поезда идут что в одну сторону, что в другую, почитай, без передышки. Часа не пройдет, как подадут состав на Петербург, из Москвы. Курьерский или почтово-пассажирский, неважно. Возьмете билет в кассе и сядете. Скоро будете дома. Вот маменька-то удивится!

Она вытерла лицо ладонью, по-детски, и тут же снова шмыгнула носом.

— А вдруг не будет поезда.

— Будет. На этой дороге их больше, чем у вас слез. — Я сказал это весьма грубо, но она, как ни странно, улыбнулась. — Главное, не садитесь в первый попавшийся, не уточнив, а то уедите, куда не надо. Спросите у жандарма на перроне, на Петербург ли. Их там всегда полно. И в вагоне держитесь дамского отделения. Доедете.

Бумагу она все не выпускала из рук. И вдруг спохватилась, оглянулась на дверь купе так, будто за ней кто-то стоял.

— А ее же надо… ну, чтобы признали. Просто ваша подпись, разве этого довольно? Старшая скажет, мало ли что врач написал.

Замечание было дельное, я сам это хотел сказать, но она меня опередила. Ишь ты, не всегда ведет себя, как ребенок.

— Верно. Поэтому я сейчас отнесу ее особоуполномоченному от Общества, попрошу его подписи и казенной печати. После этого спорить будет уже не с чем. Я с ним разговаривал, он, по первому впечатлению, человек умный и хороший. Вы можете или тут пока посидеть, или к себе вернуться. Я скоро.

Лицо у нее переменилось. Встревожилась девушка.

— Тут? Одна? В вашем купе? — Она вцепилась в край дивана. — Нельзя мне тут. Если Елизавета Петровна увидит, что я к мужчине в купе захожу, она… она… она очень строгая. При каждом разговоре только и говорила, что с мужчинами надо быть осторожной. У них только одно на уме. Но что у них на уме — не говорила… Может, что-то не такое уж плохое… — она немного улыбнулась.

— И потом… — Вера замолчала, подбирая слова. — Я как ее увижу, у меня все из головы и вылетит. Стыдно станет. Подумаю, что трушу, и опять полезу на этот поезд, назло себе. Я себя знаю. У меня, может, нервы не для войны, но я упрямая до ужаса.

Правильно девушка говорила. Знала себя. Я и сам опасался того же. Стоит ей попасть под начальственный взгляд и вся ее решимость растает, как сахар в кипятке.

— Тогда сидите тут и не высовывайтесь, — сказал я. — Не знаю, насколько неприлично, но это точно лучше, чем уехать на войну. Я скоро.

Синий вагон стоял ближе к голове, я прошел к нему пришлось через те же лязгающие площадки, где из щелей тянуло угольной гарью, и снова очутился в тишине и благоухании. Проводник в белых перчатках вскинул на меня глаза, похоже, узнал и пропустил, ничего не сказав.

Вот оно, нужное купе. Я постучал.

— Войдите.

Назимов сидел и