Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— Приветствую вас, вольный врач, — засмеялся он. — Что случилось?

— Я с делом. С небольшим, но важным. — Я остался стоять в дверях. — Девушке, сестре милосердия из соседнего с моим купе, было дурно. Пароксизм. Я ее осмотрел внимательнее. Сердце у нее срывается на пустом месте, от любого волнения. Тут, в поезде, я ее за минуту привел к норме. А на разгрузке санитарного поезда или в больнице, где кровь, крик и смерти, такой припадок ее доконает. Саму придется откачивать, вместо того чтобы дело делать. Работать она не сможет. Не потому, что не хочет, а поскольку именно не сможет.

— Печально, — наморщил лоб Назимов. — И к чему вы ведете?

— Я выписал ей заключение. Что по состоянию здоровья ей на фронт нельзя и надо вернуться домой. Прошу вашей подписи и печати. Одного меня здесь мало.

Я положил лист на столик и подвинул к нему. Он надел очки, прочел, нахмурился, дочитал до конца.

— Пароксизмальная тахикардия, — повторил он негромко, будто пробуя слова на вкус. — Грамотно изложено. Сухо и по делу. Где, говорите, работали? Подзабыл уже.

— Под началом доктора Беликова. Городская лечебница на Тверской.

— Под началом. О как. С Беликовым я лично не знаком.

Потом вздохнул.

— Хотя это все неважно. В принципе, вы правы. Я с таким сталкивался не раз и не два.

Он достал из дорожного несессера круглую печать и подушечку, дохнул на оттиск, приложил к углу листа. Потом обмакнул перо и расписался.

— Вот так. Теперь это настоящий документ. — Он промокнул подпись и протянул мне лист. — Вы все сделали правильно, молодой человек. Иной на вашем месте пожал бы плечами и поехал дальше, пускай, мол, начальство разбирается. А начальство в Харбине разобралось бы с ней просто. Свалилась бы она там в первую неделю, ее бы списали со скандалом и отправили назад с жуткой душевной травмой. Так что лучше все сделать сейчас.

— Благодарю.

— Это вам спасибо. Мне таких девиц на фронте не надо, мне там здоровые нужны. — Он снял очки и потер переносицу. — Сходить бы к ней, ободрить, да не пойду. Увидит меня, решит, что пришел распекать, и зальется слезами от вины. А виноватой ей быть не за что. Пускай уж едет спокойно. А с ее бумагами в Питере разберутся. Там много людей, которые за них жалование получают.

Я вернулся к себе через весь состав. Около своего купе я столкнулся с Елизаветой Петровной. Она как раз шла по коридору.

— Я хотел бы поговорить с вами одну минуту, — сказал я.

— Что случилось? — нахмурилась Елизавета Петровна.

— У меня к вам бумага. Сестра Арсеньева возвращается домой. По состоянию здоровья.

Я протянул ей лист. Она прочла, и лицо у нее стало красным от недовольства.

— Домой. — Она вернула мне лист, с брезгливостью держа его двумя пальцами. — Я так и знала. С первого дня знала, что с ней будут проблемы! Начала понимать, что ее ждет, и сразу в кусты. Сердечко у нее! У всех у нас сердечко, доктор, да не все бегут.

— Это не побег. Это медицинское заключение, подписанное особоуполномоченным. С печатью.

— Печать, — фыркнула она. — Печать-то ей выправят, а совесть кто выправит? Стыд один. Я в Болгарию ездила такой же девчонкой, как она сейчас, в семьдесят седьмом, тиф подхватила. И ничего, сердце выдержало.

Я не стал ничего говорить и вернулся в свое купе.

Вера, похоже, слышала наш разговор через дверь. Опять губы посинели, хоть и немного, и, судя по лицу, опять приготовилась плакать.

— Я не убегаю, — проговорила она. — Я ведь правда не…

— Никто не убегает. Дышите. — Я присел напротив, нашел запястье. Частило, но не сильно. Простой испуг, не пароксизм. — Ваша старшая храбрая женщина, спору нет. Только храбрость не каждому к лицу. Ей подходит, вам нет. И слава богу.

Пульс понемногу унялся. Краска вернулась. Она выпрямилась, отдышалась и сидела теперь смирно, комкая в руках мокрый платок.

— Вы на меня тоже так думаете? Что струсила?

— Я думаю, что вы решили заняться не своим делом. Вы молоды и не разобрались, что к чему. Извините за неприличный вопрос, но сколько вам лет?

— Восемнадцать. В январе девятнадцать. — Она шмыгнула носом и вдруг, успокоившись, начала рассказывать. — Папенька у меня мировой судья, его там все знают, Николай Аркадьевич Арсеньев. Сестра старшая замужем уже, за акцизным, в Твери живет, скучно у них до смерти. А я в институте училась. Все думала, что после замуж выдадут за кого-нибудь скучного, и буду я, как сестра, не знать куда деть себя с тоски.

— Такого вы не хотели.

— Не хотела. — Она даже улыбнулась. — Я Севастопольские рассказы читала, и про сестер крестовоздвиженских, как они под пулями. И про англичанку эту, Найтингель, которая с лампой ходила между ранеными. Я думала, вот настоящее. Вот где человек нужен. А меня замуж за столоначальника. Свататься уж приходили, Аполлинарий Сергеевич, помощник податного инспектора. Усы напомажены, говорит про повышение в чине и про новую мебель. Я как представила всю жизнь с этими усами и мебелью, так и решилась. Курсы окончила и записалась. Папенька плакал. Маменька слегла. А я уехала.

— И вот доехали до Бологого.

Она опустила голову.

— И вот доехала. Стыдно, доктор. Все так красиво было, а вышло жалко.

— Жалко было бы там, на фронте. А тут просто разумно. — Я пожал плечами. — В восемнадцать лет хотеть подвига не стыдно. Стыдно врать себе, что ты к нему готов, когда не готов.

— А вы? Вы зачем едете, если все так страшно? Вы же сами все это знаете и все равно едете.

Вопрос был прямой, и увильнуть от него вышло бы некрасиво. Я подумал, что можно сказать часть правды.

— У меня свои счеты. На мне висит одна казенная отметка… неблагонадежность. Поставили люди, которым я перешел дорогу. Снять ее по-хорошему мне не дали. А есть человек повыше, который обещал ее разорвать своей рукой, если я поработаю там, на фронте, и принесу пользу. Вот и вся причина. Никакой это не подвиг. Я не совсем уверен, что правильно делаю, отправляясь на войну. Мог бы пользу миру принести и в Петербурге.