Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

До Истмана фотография была уделом суровых профессионалов с деревянными ящиками, тяжелыми стеклянными пластинами и палатками-лабораториями. Истман предложил гибкую целлулоидную пленку, скрученную в катушки.

К 1904 году у журналистки Стрелецкой почти наверняка была одна из двух самых популярных моделей.

Складной карманный Кодак (Folding Pocket Kodak)

Это настоящий шедевр инженерной мысли начала века. Камера стоила дорого (от 15 до 75 долларов в США) и была показателем статуса.

В сложенном виде аппарат напоминал толстую, обтянутую черной кожей книгу или портсигар-переросток. Журналист мог спокойно носить его во внутреннем кармане пальто.

Как это работало:

При нажатии скрытой кнопки передняя крышка откидывалась вниз, образуя направляющую рельсу. По ней из корпуса плавно выезжал объектив с затвором, растягивая за собой гармошку меха. Меха обычно делали из тончайшей кожи бордово-красного цвета (позже они стали черными, но в 1904 году красный цвет был фирменным знаком).

Над объективом крепился крошечный «бриллиантовый» (зеркальный) видоискатель, в котором репортер видел перевернутое изображение. Камера снимала на широкую пленку, выдавая крупные прямоугольные кадры.

«Кодак Брауни» (Kodak Brownie)

Если Складной Кодак был атрибутом успешного профессионала, то «Брауни» стал первой по-настоящему массовой камерой в истории. Выпущенный в 1900 году, он стоил всего 1 доллар (а катушка пленки на 6 кадров — 15 центов). Истман целился в детей и подростков, назвав камеру в честь популярных сказочных домовых-эльфов (Brownies), нарисованных иллюстратором Палмером Коксом.

Конструкция:

Это был предельно простой прямоугольный ящик из жесткого прессованного картона, оклеенного черным кожзаменителем. Никаких выдвижных частей, никаких настроек фокуса или диафрагмы.

Спереди располагалось отверстие объектива и два окошка крошечных видоискателей (для горизонтальной и вертикальной съемки). Сбоку был простой металлический рычажок затвора и ключ для перемотки пленки.

Журналисты часто использовали «Брауни» или его старшего брата — более крупный коробочный «Буллз-Ай» (Bull’s-Eye) как надежную запасную камеру. В ней просто нечему было ломаться. Ящик можно было уронить в снег, отряхнуть и снимать дальше.

Репортеры в 1904 году почти никогда не проявляли пленки сами в дороге. Они отсылали запечатанные кассеты в Петербург или Москву, прямо в редакцию, где лаборанты занимались проявкой и печатью.

Глава 12

В купе у офицеров горела свеча. Лампу они привернули (дескать, режет глаза), и от этого по стенам ходили тени. На столике лежали карты, рюмки, стояла бутылка коньяка, блюдце с порезанным лимоном, еще кое-какая закуска из вагона-ресторана. Играли в винт, вчетвером. Меня в очередной раз позвали пятым, за компанию, но я к картам не сел, отговорился усталостью и просто сидел, отдыхал. За стеклом плыла чернота, изредка дергались огоньки путевых будок.

Игра шла вяло. Денег по-крупному никто не ставил. Почти по копейке, чтоб не скучать. Зуров сдавал, Горшков подсчитывал вслух взятки. Оболенский после коньяка норовил сходить не в масть, и его всякий раз поправляли. Эшелон шел которые сутки, мерзлая тайга за окном не менялась, разговоры все давно переговорены, и оживить компанию могла разве что бутылка да свежее происшествие. Бутылка стояла на столе, а происшествие случилось накануне.

— А все-таки веселое вышло дельце, господа, — сказал Смирнов, выкладывая карту. — Я уж думал, помрем в дороге от скуки. Карты, коньяк, опять карты. А тут на тебе. Розыски, стрельба, дама в погребе. Чем не роман.

— Тебе бы все веселье, — проворчал Горшков. — А я, грешным делом, когда мы в ту избу шли по снегу, думал, не вернемся. Темень, чужой двор, сколько их там внутри, неизвестно. Могли нас на пороге и положить, всех разом. Повезло, что они пьяные были да врасплох застигнутые. А если б дверь так просто не открылась, то по меньшей мере перестрелка. Причем они-то за бревнами, а мы на снегу.

— Так на то и расчет был, чтоб врасплох, — сказал Зуров. — Кабы по уму, надо бы дождаться утра, собрать людей, обложить. Да только к утру ее бы там уже не было. Так что выбора особого не оставалось. Либо сейчас, либо никогда.

— Роман, — буркнул Зуров, не отрываясь от карт в руке. — Только знаете, господа, как этот роман может кончиться для нас?

Он собрал взятку, аккуратно подровнял карты и поднял глаза.

— А вот как. Приехали мы в Харбин, и тут какой-нибудь умник из штаба нам объяснит, что мы все сделали неправильно. Что вооруженных лиц задерживает жандармерия, а не строевые офицеры во время пути. Что надо сперва уведомить, согласовать, дождаться. Составить рапорт. А мы что? А мы взяли да и пошли. И настреляли в чужой избе троих православных, пускай и варнаков. По какому, спрашивается, праву?

— Так ведь женщину спасли, — вставил Оболенский. — Это же всякому ясно. Пока б согласовывали — ее бы окончательно украли.

— Ясно вам, князь. И мне ясно. А бумаге ничего не ясно. — Зуров пожал плечами. — Бумаге важно, кто стрелял, на каком основании и был ли приказ. Приказа не было. Значит, самоуправство. Видите, как ловко выходит. Спасли бы — под суд. Не спасли бы — тоже возможно под суд, за бездействие. Но угадайте, в каком случае хлопот меньше.

— Да полно вам, — сказал Смирнов. — Стращаете. Не станет никто разбираться. Кому мы тут нужны со своей пальбой. Местным проще все замять, чем рапорты писать. В этих диких краях, наверное, каждый день кого-то режут. И варнаки друг друга в первую очередь.

— Проще, — согласился Зуров. — Я и не говорю, что обязательно станут разбираться. Я говорю, что могут. Была бы охота. Вот, скажем, окажись среди убитых не варнак, а чей-нибудь свойственник. Брат кума, сват чиновника. И завертится. И будете вы, князь, объяснять следователю, отчего стреляли в грудь, а не в ногу, и не превысили ли вы, часом, пределов необходимой обороны. А необходимой обороны там, заметьте, там вообще формально не было. На нас никто не нападал. Мы сами в чужой дом вошли с оружием. Хорошо хоть саблей никого надвое не разрезали.

Горшков, до того молчавший, отложил карты рубашкой вверх.

— Зуров дело говорит. Я вам, князь, расскажу, как оно бывает, чтобы вы не думали, будто за доброе всегда по голове гладят. Служил со мной в Чите поручик, Брянцев фамилия. Хороший офицер, смелый,