Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

что медсестра при виде распоротого живота и глазом не моргнет, а после операции выйдет в коридор и тихонько вдоль стеночки в обморок сползает. Каждый держится по разному. Так что гадать тут сложно.

Сидеть дальше и выслушивать шутки в свой адрес не хотелось. Я поднялся и вышел в коридор.

В коридоре было полутемно и даже немного зябко после натопленного купе. Поезд шел небыстро, вагон покачивало. Я хотел было повернуть к своему купе, но не успел.

По коридору, придерживаясь рукой за поручень под окнами, шла она. Стрелецкая. Легка на помине. Хорошо выглядит. Красивая. В темном дорожном платье вместо давешнего костюма. Шла прямо ко мне. Да уж.

— Добрый вечер. Я хочу поговорить с вами, — сказала она без предисловий, остановившись в одном шаге.

Дверь офицерского купе была отодвинута, и оттуда, из табачного полумрака, на нас уставились разом четыре любопытные физиономии. Смирнов приподнял брови с самым невинным видом. Десять рублей, господа, спасены. Горшков спрятал улыбку в усы (пряталась она там не очень). Дескать, что мы говорили.

— Прошу, — сказал я и отодвинул дверь своего купе. — Здесь удобнее.

Она вошла, села на диван, сложила руки на коленях. Я задвинул дверь, тоже сел.

Надо бы, наверное, предложить ей чего-нибудь. Чаю там, или чего покрепче. Но покрепче нет, а звать проводника, привлекая внимание к ситуации, не хочется. Ладно, обойдемся.

Она сама вывела меня из затруднения, не дожидаясь угощения.

— Вадим Александрович, — начала она. — Я пришла извиниться. За вчерашнее. За то, как я с вами говорила. Про то, что вы долго шли. Это было некрасиво и несправедливо. Вы рисковали жизнью, а я вместо благодарности нагрубила.

— Пустое, — сказал я. — Не извиняйтесь. Я все понимаю. Не каждый день человека похищают и сажают в погреб. Тут у любого нервы. На вашем месте я, может, и похуже бы наговорил.

— Все равно. — Она чуть помолчала. — Это вышло на нервной почве, вы правы. Но осадок остался, и я не люблю быть в долгу.

Тут она встала с дивана. Шагнула ко мне, близко, ближе, чем нужно для разговора, и поглядела сверху вниз. Платье на ней было закрытое, скромное, но стояла она так, что скромность эта куда-то делась.

— А теперь, — произнесла она тише и с расстановкой, — я очень хочу вас отблагодарить.

Вот оно. Как там в том телешоу… «И десять рублей уходят господину Смирррррннннову!!!» Музыка, барабанная дробь, зал взрывается аплодисментами.

— Право, не стоит благодарности, — сказал я.

Сказал, а сам подумал, что тело мое с этим заявлением категорически не согласно и охотно эту самую благодарность примет.

Она посмотрела на меня еще секунду, потом села обратно на диван. Вынула из ридикюля блокнот и карандаш.

— Я хочу взять у вас интервью, — сказала она.

— Что⁈ — опешил я. Тело опешило еще больше.

— Интервью. Для газеты! — Она раскрыла блокнот на чистой странице. — Я напишу очерк. Военный врач едет на фронт спасать людей. Это напечатают в «Русском слове», его читают по всей России. Вы прославитесь, Вадим Александрович. О вас узнают.

Мда, насчет судьбы десяти смирновских рублей я погорячился. Нет в слове этой буквы. А жаль.

Ладно, переходим к другому.

Слава… Нужна она мне, как же. С моей-то отметкой в формуляре как бы чего не вышло.

Хотя, с другой стороны… Очерк выйдет, когда я буду уже за тридевять земель, в Маньчжурии, под Женевским крестом. Имя как имя, мало ли докторов Дмитриевых. Так что черт с ним. Пусть будет. Газетная слава тает быстро, через неделю обо мне и думать забудут, новый герой найдется. Так уж она устроена, газета. Да и жизнь тоже.

— Хорошо, — сказал я. — Спрашивайте. Только без особых прикрас, ладно? А то знаю я журналистов.

— Разумеется, без прикрас, — отозвалась она, и карандаш заскрипел по бумаге. — Итак. Где вы служили прежде, в Петербурге?

— В лечебнице. На Тверской. Хирургия, общая практика.

— А отчего вдруг на фронт? Человек с местом в столице, и вдруг война, Маньчжурия. Не всякий поедет.

Я подумал, как ответить, чтобы и не сильно соврать, и лишнего не сболтнуть.

— Спасать людей, — сказал я. — На войне их гибнет много, и часто не от ран, а оттого, что некому вовремя помочь. У меня есть кое-какие новые приемы. Способы оживления тех, у кого остановилось дыхание. Новые лекарства, которые спасают от заражения. Все это надо испытать в деле, а лучше места, чем фронт, для такого испытания, к сожалению, нет.

Карандаш забегал быстрее. Глаза у девушки горели.

— Оживление остановившегося дыхания, — повторила она с нажимом. — Это прекрасно звучит. А куда вас определили, в какой госпиталь?

— Пока ни в какой. В Харбине решат. — Я не удержался и усмехнулся. — Покорнейше благодарю господ чиновников Красного Креста за превосходные рекомендации, с которыми я еду. Уж они обо мне позаботились.

Шутку мою она, разумеется, не поняла, да и не могла понять. Записала про чиновников Красного Креста как есть, без всякой иронии. А я представил себе физиономию господина из канцелярии, того, что вручал мне запечатанный конверт с приторной улыбкой. Письмецо его лежало сейчас в трех шагах, зашитое в подкладку казенной куртки, и помалкивало до поры. Рекомендации, да. Отличные.

— А не страшно вам ехать? — спросила она, не поднимая глаз от блокнота. — Только честно. Не для красного словца. На войну все-таки путь.

— Страшно, — сказал я. — Дурак тот, кому не страшно. Но страх, знаете, штука управляемая. Когда руки заняты делом, на страх времени не остается. Это я по больнице знаю. Покуда оперируешь, бояться некогда. Боишься потом, когда все позади.

Она на секунду подняла голову, поглядела на меня внимательно, и снова склонилась к бумаге. Эта фраза ей, видно, понравилась больше прочих.

— А японцев вы как, ненавидите? — спросила она. — Многие пишут, что надо ненавидеть. Враг, мол, злой и коварный, и прочее.

— Раненого японца я лечил бы так же, как нашего, — сказал я. — Под красным крестом враг кончается там, где начинается рана. А про ненависть пускай пишут те, кто на фронте не был и на него не собирается.

— Вы интересный доктор, — сказала она с одобрением. — Другой на вашем месте наговорил бы про долг, про отечество, про варвара-врага.