Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

револьвер, он обязан был в течение 24 часов подать прошение об отставке. Если не подавал — его увольняли с позором (без мундира и пенсии), после чего ни в одном приличном доме ему больше не подавали руки.

p.s.

В общем, теперь понятно, насколько печальные последствия могли быть для всех, если бы об этой «дикой» дуэли стало известно.

А как дуэль должна была состояться «по закону»?

Если бы Оболенский и армейский капитан решили сделать всё строго по закону 1894 года, процедура в условиях движущегося эшелона превратилась бы в бюрократический ад.

Вот как это выглядело бы:

Сразу после ссоры в тамбуре Оболенский обязан был пойти не за револьвером, а в купе к начальнику эшелона и подать официальный рапорт об оскорблении.Суд чести: начальник эшелона, матерясь про себя (так как ему проблемы в пути не нужны), обязан был бы собрать Суд общества офицеров. За стол мрачно сели бы три-пять самых старших и уважаемых офицеров эшелона.Суд вызвал бы обоих. Выслушав, суд попытался бы их примирить. Если бы капитан отказался извиняться, суд вынес бы постановление: «Поединок неизбежен».Секунданты (официально назначенные судом) выбрали бы станцию, где эшелон стоит хотя бы час (чтобы успеть отойти от путей).На дуэли обязан был присутствовать врач с инструментами. Начальник эшелона официально приказал бы Дмитриеву или фон Зигелю взять саквояж и идти в лес вместе со стреляющими.Исход: если кто-то убит, начальник эшелона пишет бумагу в Военное министерство. Победитель едет дальше на войну, и никаких претензий к нему закон не имеет.

Однако начальник эшелона, узнав о ссоре, он мог просто рявкнуть: «Суд чести соберем в Харбине! А пока оба под домашний арест в купе с выставлением часового. До фронта не сметь друг к другу приближаться!».

Дистанция в 50 метров: комедия?

Да! Она самая!

Для 1904 года дистанция в 50 метров для дуэли на револьверах — это откровенная издевка и превращение поединка в фарс.

Офицеры в 1904 году мерили расстояния не метрами, а шагами (казенный армейский шаг равнялся 1 аршину или 71 сантиметру).

50 метров — это примерно 70 шагов.

Классическая, суровая дуэль проходила на 15 шагах (около 10 метров). 30 шагов уже считались очень «гуманным» расстоянием.

Почему на 70 шагах из револьвера так трудно попасть:

Баллистика короткого ствола. У офицерского Нагана или Смит-энд-Вессона пуля тяжелая, а ствол короткий. На 50 метрах пуля начинает закручиваться и отклоняться.Спуск Нагана. У Нагана тугой, тяжелый спуск. Когда человек с усилием давит на спусковой крючок, ствол неизбежно «клюет» вниз или уходит в сторону. Ошибка в миллиметр на мушке дает промах в метр на такой дистанции.Условия: зима, мороз (пальцы дубеют).

В общем, господину Оболенскому весьма повезло (или не повезло, тут с какой стороны посмотреть). А может, он великолепный стрелок!

* * *

Глава 14

…Загрузка для перехода через Байкал шла третий час, и видно было, что конца ей пока нет. Маленький маневровый паровоз, из тех, что на дороге зовут кукушками, упирался задом в хвост состава и короткими рывками вгонял вагоны в распахнутую утробу парома. Парому когда-то, не мудрствуя, дали имя «Байкал». На «Байкале» — через Байкал.

Железная громада выше станционных пакгаузов, в четыре трубы, с палубой, под которую прямо с берега, без всякого перехода, уходили рельсы. Стояла эта махина у причала, и в нее, как в чрево, медленно вползал наш поезд, вагон за вагоном.

Сцепщики бегали вдоль колеи с фонарями и орали друг другу. Один махал руками у ворот, другой повторял его взмахи дальше по линии, третий ругался где-то под буферами. Кукушка свистела, пыхала паром, дергала. Состав отзывался долгим лязгом по всей длине. Вагон вползал внутрь, в железный сумрак трюма, и там его принимали матросы.

Каждый вагон полагалось намертво прихватить к палубе, чтоб не разгуливал в качку. Гремело железо. Кто-то внизу бил кувалдой по клиньям, и удары шли глухо, как по пустой бочке.

Ветер с озера резал лицо. Он отличался от промозглой петербургской сырости. Это был сухой колючий холод, от которого деревенели щеки. Темнота ложилась на воду, и вода у причала казалась не черной даже, а свинцовой, тяжелой на вид. Глядеть на нее было страшновато.

Солдат загнали в теплушки еще на берегу и двери задвинули. Их вагоны уходили вниз первыми, в самый низ трюма, под броню. Сидят там в темноте, на нарах, по сорок душ на вагон, и слушают чужой лязг над головой. Ни выйти, ни поглядеть. Закатили последнюю теплушку, лязгнули воротами, и я пошел по трапу наверх вместе со всеми. Кому повезло с чином или с билетом, тех ждал первый класс. Более яркую картину неравноправия трудно даже вообразить. Но что я сейчас могу поделать.

Наверху было другое государство. Электрические люстры, белые скатерти, тепло такое, что после палубы сразу развезло. Пахло кухней и хорошим табаком. Лакеи в белых куртках сновали с подносами. У дальней стены сипел граммофон, заводили его без всякого разбору, и романс мешался с маршем. Публика переводила дух после посадки. Так люди уходят с мороза в натопленную комнату и тут же делаются добрее к ближнему.

Подавали стерляжью уху и шампанское. Война войной, а буфет на «Байкале» держали по-столичному, и господа, спешившие на фронт, не собирались отказывать себе в удовольствиях. Откупоривали бутылки, чокались, кто-то уже рассказывал историю, за столом смеялись. Назимов сидел у окна с фон Зигелем, и оба, судя по румянцу, отдавали должное коньяку. Мои соседи-офицеры разместились ближе к граммофону. Зуров с Горшковым опять разложили карты, Смирнов что-то чертил пальцем по скатерти, объясняя какой-то внимательно слушающей даме про мосты, а Оболенский просто сидел и вертел головой.

— А долго нам ползти на этой барже, господа? — спросил Оболенский.

— Часов пять, князь, никак не меньше, — отозвался Зуров. — И это если погода хорошая. А без нее увеличивай срок вдвое. Озеро вам не лужа. Зато на той стороне сразу на рельсы и без пересадки на восток. Кругобайкальскую достроили, по самому берегу пустили, в скалах туннели били, мосты повесили над пропастью. Хитрая дорога, дорогая. Я бы поглядел, как там клали.

— А зимой как же? — не унимался князь. — Озеро ведь замерзает.

— Замерзает, тогда рельсы прямо по льду стелют, — буркнул Горшков, разбирая карты. — Слыхал, вагоны через лед лошадьми перетаскивают, по одному, на канатах. Тут все необычно.

В зале были дамы. Стрелецкая сидела в стороне,