Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

его обложили со всех сторон, как старого матерого волка загоняют в угол охотники с факелами и рогатинами, и удавка, что сжимала его шею, затягивалась с каждым днём, с каждым часом всё туже, неумолимо, беспощадно, медленно, но верно лишая последних сил, последней надежды. Пережить свою любимую, свою Елену, свою государыню, ему удастся ненадолго, если не предпринять что-нибудь решительное, быстрое, смелое, отчаянное, пока ещё есть время, пока ещё не совсем поздно, пока враги не сомкнули кольцо окончательно и не перекрыли все пути к отступлению.

Лишь вмешательство Великого князя, прямое и недвусмысленное, спасло его от неминуемой смерти в каменном мешке Белоозера. Вернее, от медленного гниения заживо в сырой, вонючей яме, куда его собирались забросить и забыть навсегда, оставить умирать в вечной темноте и холоде, среди крыс, размером с кошку, скользкой плесени на стенах и собственных испражнений на гнилой соломе, в полном, оглушающем одиночестве, без единой живой души рядом. Страшная судьба, позорная, унизительная — для боярина из древнего княжеского рода, для человека, что ещё пару недель назад стоял у самого трона, вершил судьбы целого государства, раздавал чины и земли, казнил и миловал по своему усмотрению.

Он до сих пор не мог до конца поверить в своё спасение. Когда по дороге в ссылку, на третий день пути, когда они уже углублялись в лесные дебри, направляясь дальше на север, их нагнал гонец на взмыленной, почти павшей лошади, он был уверен, что это привезли новый приказ — пытать, допросить с пристрастием, выведать, где спрятал казну. Но гонец, задыхаясь от скачки, хрипло прокричал, протягивая мятый, заляпанный грязью свиток с государевой печатью, что Овчину велено освободить немедленно, прямо на месте, не мешкая. Конвой растерялся, не зная, что делать — приказ Шуйского, могущественного главы Боярской думы, отменялся приказом государя, но государь-то малолетний, семилетний мальчишка, который ещё вчера играл в оловянных солдатиков. Кто знает, чей это на самом деле приказ, кто стоит за ним, кто водит его рукой, кто шепчет ему в ухо слова, какие силы разыгрывают эту партию.

Но гонец был человеком Немого, одним из его верных псов, тех, что не болтают лишнего и не задают ненужных вопросов, так что, поколебавшись и долго переглядываясь, Овчину всё же развязали. Вернули его же собственного коня, отобранного при аресте, дали флягу с водой, зачерствевший ломоть хлеба, кусок солёного мяса. Он не стал задерживаться ни на мгновение — вскочил в седло, впился пятками в бока скакуна и пустился в обратный путь галопом, не щадя лошади, гоня её без жалости, боясь, что передумают, что пришлют новый приказ, догонят, снова свяжут, снова потащат в ту яму, откуда уже не выбраться, где кости его сгниют в безвестности.

И вот теперь он метался в своём московском доме, в просторной палате с массивными дубовыми балками под потолком, с тяжёлыми коврами на стенах, с образами в красном углу, где ещё неделю назад, всего каких-то семь коротких дней назад, принимал челобитные, раздавал указания дьякам и подьячим, решал важные государственные дела, чувствовал себя первым, главным человеком в государстве, выше всех, могущественнее всех, неприкасаемым. Потому что именно он, Иван Фёдорович Овчина-Телепнёв-Оболенский, руководил всей страной, держал в руках все нити управления, все рычаги власти, прикрываясь именем и любовью матери малолетнего государя, используя её чувства к нему как щит и меч одновременно.

Без его силы, без его воли, без его грозного имени, без его тени за спиной, никто и никогда не потерпел бы бабу на престоле — это он знал точно, это понимали все, кто хоть что-то смыслил в московской политике. Не те времена были, не тот нрав у московских бояр, седобородых, упрямых, гордых своей родовитостью и привыкших к жёсткой мужской руке, не та порода людей вокруг. Бабам место в тереме, за прялкой, за вышиванием пялец, за воспитанием детей, за хозяйством, а не в Кремле, не на троне, не с державой в руках, не с нитями судеб тысяч людей в руках. Он сам поставил её туда, он один её там удерживал.

Ибо он — совсем другое дело. Князь из древнего рода Оболенских, чья родословная уходила корнями в глубь веков, с множеством родственников по всей Москве и уездам, с сотнями детей боярских, готовых встать под его знамёна по первому зову. Но покойный государь, Василий Иванович, не включил его в духовную грамоту, не назначил опекуном сыну своему, не дал власти официально, законно, на бумаге за печатями — вот и взыграло всё внутри, вот и закипела кровь от обиды, вот и пришлось брать силой, хитростью, напором то, что не было дано по праву.

У Елены Васильевны, светлой памяти его возлюбленной, его опоры, его жизни, его единственной привязанности в этом холодном, жестоком мире, выбора особого тоже не было — либо лечь под него, принять его защиту, силу, волю и постель, либо сгинуть в каком-нибудь дальнем монастыре, постричься в чернички и доживать свой век в молитвах да в слезах, забытой всеми, никому не нужной вдовой Великого князя. Тем паче, что одна такая в тех местах уже водилась.

Не то чтобы они не любили друг друга — любили, ещё как любили, страстно, жарко, безоглядно, самозабвенно, так что весь двор шептался об их связи, крестился, осуждал, но боялся говорить вслух, — но и не будь между ними этих чувств, не будь той близости душ и тел, той страсти, что сжигала их обоих, всё равно всё было бы ровно так же. Их союз был предрешён жестокими законами власти: им пришлось бы идти вместе, рука об руку, союзниками и любовниками одновременно, потому что выбора не было ни у неё, ни у него.

А вот Михаил Васильевич Тучков, тот хитрый, осторожный придворный с узким лисьим лицом и острым взглядом беспокойной крысы, с редкой бородкой и тонкими губами, с радостью, с готовностью, почти с энтузиазмом объединился с ним тогда, в самом начале, когда князь Василий отдал Богу душу и началась неразбериха в управлении. И они вдвоём, Овчина и Тучков, начали грызню за влияние в опекунском совете, оттесняя других бояр локтями, интригами, угрозами, расставляя своих людей на ключевые места, в приказы, в думу, хватая власть обеими руками, жадно, ненасытно, не давая никому опомниться, не давая никому собраться с силами для отпора.

Теперь всё изменилось, перевернулось с ног на голову, рухнуло в одночасье. Регентша мертва, сгнила от яда, что подсыпали ей в еду или питьё. Власть перешла к