Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Он не договорил, но все поняли. Ответ держать придётся перед той молчаливой, угрюмой толпой, что всё ещё стояла за стенами Кремля, терпеливо ожидая правосудия или крови. Он видел, как побледнел князь Иван Шуйский, как нервно дёрнул бороду боярин Бельский, как кто-то из стоявших в задних рядах испуганно перекрестился. Они поняли. Они все были в ловушке, искусно и безжалостно расставленной семилетним мальчиком.

Шигона, не обращая внимания на окаменевшие лица, прошёл к подножию трона. Тут же, словно тень, из-за спин бояр шагнул к нему великий дьяк Фёдор Мишурин, бледный как полотно. В дрожащих руках он держал первый из свитков, составленных вчера. Он протянул ему свиток почти с поклоном, двумя руками, словно величайшую святыню, от тяжести которой, казалось, подгибались его колени. Плотный, скатанный в тугой валик лист лучшего, выбеленного пергамента был скреплен внизу массивной вислой печатью в серебряном ковчежце, тускло поблескивающем в полумраке Грановитой палаты.

На алом, точно кровь, воске, по особому, вчерашнему повелению юного государя, стоял не новый, а старый оттиск — печать времен его отца, великого князя Василия Третьего. На печати был отчеканен не святой Георгий, поражающий копьём дракона, как символ торжества веры над Ордой и её наследием. Нет, оттиск изображал грозного светского владыку, всадника с занесенной над головой кривой татарской саблей, готового в любой миг обрушить на врагов не небесную, но вполне земную, беспощадную кару. Знак непререкаемой, жесткой власти, которая не просит, а требует, не убеждает, а принуждает.

Шигона принял свиток. Пальцы ощутили гладкую прохладу пергамента, шершавость воска и тяжесть оттиска. Он медленно, с показной торжественностью развернул указ. И, встав перед пустым троном, как жрец перед алтарём, готовый к жертвоприношению, он ещё раз бросил взгляд на текст:

'Се азъ, Божіею милостію, Великій Князь Иванъ Васильевичъ всея Русіи, Владимірскій, Московскій, Новогородскій, Псковскій, Смоленскій, Тверскій, Югорскій, Пермскій, Вятскій, Болгарскій и иныхъ…

Въ наши отчины, въ города и въ станы, и въ волости, нашимъ намѣстникомъ, и волостелемъ, и тиуномъ, и всякимъ приказнымъ людемъ, и гостемъ, и купцомъ, и всѣмъ чернымъ людемъ, и всякаго чину людемъ, кто ни есть, и всѣмъ Божіимъ людемъ.

Вѣдомо вамъ чинимъ, яко въ сердцѣ нашемъ горитъ скорбь неутѣшная о матушкѣ нашей родимой, Великія Княгинѣ Еленѣ, коя отъ злыхъ лиходѣевъ и крамольниковъ изведена бысть, и безвинно животъ свой скончала. И вопіетъ ея кровь неповинная ко Господу о правдѣ. И мы, великій государь, ради душевнаго спасенія и вѣчныя памяти безвинно убіенныя матушки нашей, восхотѣли есмя сотворити милость великую правовѣрному люду, дабы міръ за ея душу молился и слезы убогихъ отерты были.

И указали есмя:

Всѣмъ заимодавцамъ по всей землѣ нашей — и бояромъ, и княжатамъ, и дѣтямъ боярскимъ, и архіереямъ, и монастырямъ, и гостемъ, и купцомъ, и изъ нашей государевой казны такожде — всѣ долги малыя Божіимъ людемъ простити и отмѣнити навѣки!

А которыя долги и кабалы, и росты по нимъ три рубли и менѣе тянутъ, тѣ кабалы и записи долговыя изодрати нынѣ же, и въ огонь метати. И тѣхъ должниковъ, кои за тѣ малыя долги въ закладахъ и въ кабалахъ сидятъ, на волю отпустити безъ выкупа. И скота ихъ, и дворовъ за тѣ три рубли и менѣе не отъимати, и на правежъ за то никого не ставити и кнутомъ не бити. Дабы убогіе люди ту милость памятовали и за безвинно убіенную государыню матушку нашу Богу молилися.

А воеводамъ нашимъ, и старостамъ губнымъ, и цѣловальникамъ то дѣло вѣдати крѣпко. Аще же кто изъ боярскихъ людей, или изъ монастырей, или изъ купцовъ, по скупости своей и жестокосердію, учнетъ сему нашему государеву указу противитися, и станетъ тѣ малыя долги, что менѣе трехъ рублей, съ правовѣрныхъ людей правити, и кабалы не издеретъ, и людей въ неволѣ оставитъ — и о томъ губнымъ старостамъ сыскивати доподлинно.

И о всякомъ такомъ ослушникѣ, кто милости ради матушкиной не сотворилъ, воеводамъ и старостамъ губнымъ писать сыскныя грамоты и доносити намъ наверхъ, на Москву, съ нарочными гонцы безъ всякой утайки. А мы, великій государь, на тѣхъ лихоимцевъ, кои слезъ убогихъ не жалѣютъ и государева слова не чтутъ, наложимъ свою великую опалу. И тѣмъ ослушникамъ отъ насъ быти въ тюрьмѣ, а животы ихъ отписати на насъ, великаго государя.

А сей нашъ указъ о милости и прощеніи долговъ по всѣмъ городамъ и губамъ кликати на торгахъ и у церквей Божіихъ многіе дни, чтобъ всѣмъ людемъ вѣдомо было наше государево жалованье.

Писанъ на Москвѣ, лѣта 7046-го, месяца апрѣля 5 день.

А подлѣ грамоты дьякъ Федоръ Мишуринъ приписалъ.'

Прочитав указ до последней буквы, до росчерка дьяка, Иван Юрьевич аккуратно свернул тяжелый пергаментный свиток. Голос его, громкий и отчётливый, лишенный всякой человеческой теплоты, ещё висел в наступившей тишине. Он намеренно вкладывал в каждое произнесённое слово всю тяжесть государевой воли, всю неотвратимость нового порядка, от которого уже нельзя было ни отмахнуться, ни откупиться. Закончив, он позволил себе слабую, едва заметную внутреннюю усмешку. Не веселье, но глубокое удовлетворение воина, чей маневр удался.

Его хищно-внимательные глаза под густыми бровями медленно обводили застывшую толпу. Шигона-Поджогин уже предвкушал, какое действие произведут остальные грамоты. Этот указ о кабалах был лишь началом, приманкой, на которую должны были клюнуть сердца бедняков. Главное блюдо ещё только предстояло подать — и он с нетерпением ждал момента, когда зачитает строки о губных старостах, о кормлениях, о свободах служилых людей.

В этот самый миг со всех ворот Кремля, на всех площадях города, народу читали те же указы — верные дьяки, расставленные по всем ключевым точкам, единовременно начали оглашать те же четырнадцать государевых указов. Весь город, вся Москва оказалась опутана сетью монаршего слова, и не было в ней щели, в которую можно было бы укрыться от новой воли. Эта неотвратимость происходящего не оставляла никому — ни ему самому, ни боярам, ни кому либо ещё — иного выбора, кроме как покориться.

Оставалось лишь исполнить ритуал до конца: подойти к установленному у трона кресту, поцеловать его в знак нерушимой клятвы на верность этим указам, выполнить остальные, более мелкие наказы, а затем, оставив за спиной город с его гулом и ликованием и всем вместе двинуться в Троицкий монастырь. Там, у ризы Сергия Радонежского, уже, должно быть, молился сам молодой государь, и его молитва была последним, самым веским доводом в пользу послушания. Присоединиться к ней означало принять новую реальность и своё место в