Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

голос полоснул по ушам, заставив приказных дьяков вжаться в свои лавки. — Где мой внук, государь наш Иван Васильевич? Что вы с ним сделали, ироды⁈ Почему не допускаете к нему родную кровь, отлучили сироту от семьи? Кто из вас, боярские выродки, надоумил его гнать из своих палат тех, кто его взрастил⁈

Она двинулась вперёд, рассекая толпу опешивших сановников, не удостоив взглядом ни Шигону, ни Кубенского, ни застывших с указами в руках Третьякова и Мишурина. Её целью была заветная дверь, ведущая в спальные покои государя, и никто не посмел преградить ей путь. Власть этой женщины, ещё недавно безграничная, довлела над всеми. Шигона в тот раз лишь шагнул в сторону, молча пропуская её. Спорить с ней было бесполезно, а перечить — опасно. Он ещё не знал, насколько всё изменилось в сердце её царственного внука.

Весь этот разряженный в траурные цвета табор пронёсся мимо них, наполнив палату шумом дорогих тканей, женскими всхлипами и густым, удушливым запахом ладана и заморских благовоний. Они скрылись в покоях, где, по их расчётам, должен был находиться одевающийся к похоронам мальчик. Третьяков и Мишурин растерянно переглянулись. Кубенский тяжело вздохнул и сокрушённо покачал головой. Шигона с Безубцевым поднялись следом, но остались на лестнице перед сенями. Они ждали. Оба чувствовали, что сейчас произойдёт развязка драмы.

Из-за распахнутой двери поначалу донёсся удивлённый гомон, быстро сменившийся гневным, властным голосом Анны Стефановны. Её крик переходил в яростные обвинения, в горькие упрёки. Шигона, как и все в сенях, был невольным зрителем этого короткого спектакля. Он видел краем глаза, как бабка, ворвавшись, тут же начала выговаривать внуку, как он посмел выставить родных за дверь вместе с остальными боярами, как посмел пренебречь святыми узами крови и забыть всё, чему она его учила.

Он видел, как мальчик, стоявший посреди комнаты, не моргнув глазом, выслушал её огненную тираду. А потом поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. И в этот самый миг Шигона понял: старый мир рухнул окончательно и бесповоротно. В глазах ребёнка не было ни испуга, ни слёз, ни детской обиды. В них была сталь. Холодная, безжалостная, закалённая в неведомых огнях сталь взрослого мужчины.

А потом… потом наступила тишина. Гробовая, давящая, неестественная тишина, которая была страшнее любого крика. И в этой мёртвой тишине он услышал голос. Спокойный, ровный, ледяной. Голос государя. Он говорил негромко, но каждое слово его, отчеканенное и веское, было слышно так отчётливо, будто он стоял рядом с каждым в палате и говорил ему на ухо.

В сенях вдруг стало невыносимо тесно. Это из спальни, пятясь, не в силах обернуться, вывалилась Анна Стефановна. Лицо её было белым как мел, огромные глаза округлились от ужаса и полного непонимания. За ней, такие же ошеломлённые и растерянные, вышли её сыновья и остальные женщины.

В дверном проеме, в полном молчании, показался Иван. Он был уже облачён в одежды к похоронам. Рядом с ним, словно две каменные статуи, стояли спальничьи, небрежно, но крепко положив руки на рукояти сабель.

— Я люблю своих сородственников, бабка, как надлежит богобоязненному государю, и пекусь о них, — сказал он голосом, в котором не было ни капли тепла, ни грамма родственного чувства. Это был голос правителя, говорящего с просителем, а не внука с бабушкой. — Именно потому, что люблю и пекусь о благе вашем, после того, что случилось с матушкой моей, государыней Еленой Васильевной, я и повелеваю тебе, и дядьям моим, и всем Глинским, немедля после похорон отправляться в мой дворец на Воробьёвых горах. И сидеть там безвыездно, до тех пор, пока я не сочту ваше возвращение в Москву безопасным. Для вас же, мои любимые родичи.

Это была ссылка. Почётная, обставленная как отеческая забота, но оттого не менее страшная. Это был домашний арест под государевым присмотром. Анна Стефановна задохнулась от такой неслыханной дерзости, открыла рот, чтобы возразить, закричать, проклясть, но слова застряли у неё в горле комом. А мальчик… мальчик просто отвернулся от неё. И сделал короткий, почти незаметный взмах рукой в сторону выхода. Жест был мимолётный, едва уловимый, но в нём была такая абсолютная, такая непререкаемая власть, что все присутствующие инстинктивно попятились, освобождая дорогу.

Растерявшаяся, раздавленная, не верящая в происходящее княгиня Анна, пошатнувшись, опёрлась на руки своих сыновей, и они, с лицами, выражавшими лишь оторопь, повели её к выходу. Вся её горластая свита, притихшая и смертельно испуганная, семеня, последовала за ней. Когда последний из них скрылся за дверью, государь медленно повернулся к Шигоне и Безубцеву.

— Иван Игнатьевич. Поставь во дворце на Воробьёвых и вокруг него людей надёжных. Моих людей. Из государева полка и жильцов. Чтобы вели строгий учёт, кто к Глинским на поклон ездит, с какими речами, с какими дарами. И к кому они гонцов своих шлют. Каждое письмо, каждая весточка — всё должно быть мне известно. Но то будет пригляд гласный, для острастки. Тебе же, Иван Юрьевич, — его холодные глаза впились в Шигону, — надлежит организовать и пригляд негласный. С теми же целями.

Шигона и Безубцев молча поклонились до земли. Им не нужно было объяснять дважды. Они всё поняли. Мальчик не просто изолировал опасных и непредсказуемых родственников. Он хладнокровно превращал их в наживку, в приманку, на которую должны были клюнуть все их сторонники, все недовольные, все, кто мог представлять угрозу его власти в будущем. Это был ход не ребёнка. Это был ход гроссмейстера, видящего партию на много шагов вперёд.

— Будет исполнено, государь, — твёрдо ответил Шигона за двоих.

Когда государь, кивнув, удалился, оставив их переваривать случившееся, Шигона, не теряя ни минуты, вышел и проследовал в соседнюю, пустую в этот час приказную избу. Он огляделся и негромко позвал:

— Фома!

Из тёмного угла, где он до этого стоял незаметно, как тень, отделилась фигура. Невысокий, совершенно неприметный мужичок лет сорока, в поношенном подьяческом кафтане, с редкой бородёнкой и такими бесцветными, ничего не выражающими глазами, что на него можно было смотреть и не видеть. Фома был его человеком. Его глазами и ушами в этом кишащем змеями Кремле. Шигона начал выстраивать свою сеть осведомителей ещё при покойном Василии Третьем, когда понял, что придворные интриги опаснее татарских набегов. Он находил людей незаметных, обиженных, тех, на кого никто не обращал внимания — мелких приказных, псарей, клюшниц, нищих на паперти. Он платил им не золотом. Он платил им защитой, помощью, своим словом. И они были верны ему,