Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Мир вокруг проплывал мимо, смазанный скоростью, но чётко фиксируемый сознанием. Редкие, почерневшие от сырости перелески с голыми, унизанными каплями ветвями. Упирающиеся в бескрайние леса поля, ещё покрытые грязным, ноздреватым, как губка, снегом, из-под которого пробивались уродливые чёрные проталины с прошлогодней стернёй. Деревушки — несколько кривых, вросших в землю изб, из щелей которых тянулся жиденький, сизый дымок, пахнущий сырыми дровами и нищетой. Здоровенные псы, с хриплым, злобным лаем выбегавшие из-под ворот, но, подбежав ближе, они осекались, трусливо поджимали хвосты и прятались обратно, инстинктивно чуя в моей бегущей фигурке нечто чужое, неправильное, опасное.

Люди — редкие мужики в рваных армяках, что-то чинившие у своих изб, или бабы, тащившие воду на коромыслах от проруби, — замирали, как вкопанные, провожая меня долгими, недоуменными, испуганными взглядами. Никто не кричал, никто не пытался меня остановить. Они видели не просто бегущего босого мальчика в исподнем. Их первобытное чутьё видело нечто, чего они не могли понять, а то, чего не понимаешь, на Руси испокон веков принято бояться и обходить стороной.

Через несколько часов непрерывного бега я догнал свой собственный слух. Сначала едва различимый, как гудение далёкого шмеля, потом всё более отчётливый, нарастающий гул, который я слышал ещё в Москве, превратился в оглушительный, всепоглощающий грохот. Этот звук вибрировал в земле, отдавался в костях. Я понял, что приближаюсь к первой серьёзной преграде. К реке.

Клязьма. Широкая, полноводная, взбесившаяся от весеннего паводка. Она неслась с востока на запад, перегородив мне путь, как неприступная, вечно движущаяся крепостная стена. Я остановился на высоком, обрывистом берегу, под которым кипела, ревела и скрежетала стихия. Зрелище было одновременно величественным и ужасающим.

Это был не просто ледоход. Это была война. Беспощадная война льда и воды. Огромные, толщиной в аршин, льдины, каждая размером с крестьянский двор, с чудовищной, неотвратимой силой неслись по течению. Они сталкивались друг с другом с сухим, костяным треском, от которого звенело в ушах и сотрясался воздух. Они крошились, ломались, с немыслимым грохотом вздымались на дыбы, образуя целые ледяные торосы, которые тут же рушились под собственным весом, увлекая за собой тонны ледяного крошева.

Чёрная, холодная, тяжёлая, как ртуть, вода бурлила между ними, вскипала белой пеной, закручивалась в хищные, засасывающие воронки, способные в мгновение ока поглотить целое дерево. Воздух был наполнен ледяной пылью и пронизывающим, до костей, ветром, который река гнала перед собой, как авангард своего войска.

Моста не было. Ни моста, ни брода, ни даже намёка на какую-либо переправу. В это время года никто в здравом уме не рискнул бы сунуться на реку. Все лодочники сидели по своим избам, проклиная распутицу и дожидаясь, пока пройдёт большой лёд.

Я стоял на берегу, и разум мой, холодный и бесстрастный, работал с бешеной скоростью, анализируя, просчитывая, ища единственное возможное решение. Вернуться? Это означало не просто поражение, а полный крах, возвращение в золотую клетку. Идти вдоль берега в поисках переправы? Это потеря времени, возможно, целого дня, а то и двух. На такое расстояние погоня меня настигнет непременно. Ждать? Ещё хуже. За эти два дня меня найдут, схватят, вернут в Москву, и весь мой план, весь этот грандиозный, рискованный спектакль пойдёт прахом.

Нет. Только вперёд. Только через реку.

Глазами инженера, привыкшего оценивать прочность мостовых опор и гидродинамику потоков, я смотрел на несущиеся мимо льдины. Они не были сплошной, хаотичной массой. В этом хаосе прослеживалась система. Между гигантскими полями были разрывы, промежутки с открытой бурлящей водой. Разные по размеру, разные по скорости. Какие-то плыли медленно, величественно, как баржи. Другие неслись, вращаясь, как волчки. Третьи сталкивались, налезали друг на друга, создавая временные, крайне неустойчивые заторы, которые существовали считанные секунды.

Это был хаос. Но в любом хаосе есть своя внутренняя логика, свой ритм, своя пульсация. Я помнил жизнь физика, специалиста по гидродинамике нелинейных систем. Помнил, как рассчитывать скорость потока, инерцию движущихся тел, векторы их столкновения. Я смотрел не на отдельные льдины. Я смотрел на всю реку как на единую, сложную систему, пытаясь уловить её дыхание.

Вот. Вот оно. Каждые несколько минут река словно выдыхала, и на короткое мгновение, не более минуты, образовывалась дрожащая, ненадёжная цепочка из относительно стабильных, крупных льдин, идущих почти вплотную друг к другу. Ненадежный, ежесекундно меняющийся мост, перекинутый от одного берега к другому. Он возникал из хаоса, существовал мгновение, а потом снова рассыпался, уносимый потоком, сменяясь новым, совершенно иным узором льда и воды.

Нужно было лишь выбрать правильный момент. И не ошибиться. Цена ошибки была проста и очевидна — ледяная вода, которая убьёт за три минуты, или многотонная льдина, которая раздавит, как скорлупу ореха, не заметив.

Да, благодаря жизни в сырой пещере на склоне Кайласа и практике внутреннего огня, я, быть может, и продержусь в этой ледяной каше на несколько минут дольше обычного человека. Сердце не остановится от шока, кровь не замёрзнет мгновенно. Я смогу бороться, цепляться за жизнь ещё пять, может, даже десять минут. Но какой в этом смысл, если у меня не будет ни единого шанса против неумолимой физики этого потока, против многотонных ледяных полей, скрежещущих и трущихся друг о друга с силой гидравлического пресса?

Никакой внутренний огонь не спасёт от столкновения с глыбой размером с дом. Итог будет один — быстрый и бесславный. Меня просто зажмёт между двумя такими махинами, и от тела Великого князя Ивана свет Васильевича останется лишь мокрое, расплющенное пятно. Кровавая клякса на белом льду, которую тут же смоет бурлящая вода.

Я всё же решился и стянул с себя последнее, что на мне было — длинную льняную рубаху, уже грязную и влажную. Скрутил её в тугой жгут и обмотал вокруг головы, как чалму, чтобы не мешала. Лишний вес, даже такой незначительный, промокшая ткань, стесняющая движения, — всё это могло стать роковым. Тело должно быть абсолютно свободным.

Я глубоко вдохнул, применяя технику туммо, которую познал в жизни тибетского отшельника. Внутренний огонь, который я поддерживал всё это время, разгорелся с новой, неистовой силой. Жар хлынул по венам, разгоняя кровь, готовя мышцы к предельной, взрывной нагрузке. Холодный ветер, казалось, перестал существовать, кожа почти дымилась.

Я ждал. Не двигаясь. Почти не дыша. Глаза следили за танцем ледяных гигантов, мозг просчитывал траектории с точностью баллистического калькулятора. Вот она. Цепочка. Большая, почти неподвижная льдина у самого берега. За ней, в трёх метрах, другая, поменьше, но стабильная. Дальше — затор из мелкого крошева, по которому