Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Кто-то рыдал навзрыд, кто-то молился вслух, захлёбываясь словами, кто-то просто стоял и смотрел, не в силах пошевелиться от потрясения. Бояре попадали на колени — не все сразу, но один за другим, неуверенно, боясь не успеть, боясь показаться неблагочестивыми. Даже Шуйские склонились, даже Бельские, даже те, кто ещё полчаса назад смотрел на меня как на игрушку, пешку, пустое место.

Я поднял обе руки вверх, призывая к тишине. Голос мой гремел над площадью, заглушая крики, плач, молитвы.

— Мир! Люд русов! — Именно с одной «С», по другому в это время никто не говорил.

Толпа затихла не сразу, но постепенно — волнами, кругами, от центра к краям. Через минуту на площади стояла тишина — не абсолютная, но достаточная, чтобы слышать каждое слово.

— Ниспослал Господь мне видение когтей дьяволовых, что со всех сторон окружили мир наш!

Я широко развёл руки, обводя весь Кремль, всю Москву, всю землю Рускую.

— За грехи ваши, — я резко повернулся к боярам, ткнул пальцем в их сторону, — Желает Он наказать нас!

Бояре съёжились под моим взглядом, опустили головы, прижали подбородки к груди. Никто не смел возразить, никто не смел поднять глаза.

Я развернулся обратно к толпе, развёл руки ещё шире, обнимая всех.

— Но не могу я отстраниться и оставить свой народ в час горя и беды… Буду Господа нашего молить, за всех нас молить!

Голос мой звучал так, что его слышали даже на краях площади. Я не кричал — просто говорил, используя резонаторы, диафрагму, артикуляцию. Но каждое слово било, как молот по наковальне, впечатывалось в сознание, застревало в памяти.

Я продолжал распалять толпу, нагнетать эмоции, вбивать слова в головы, превращать отдельных людей в единую массу — послушную, испуганную, готовую на всё. Голос мой не слабел, не дрожал, не терял силы. Каждая фраза била точно в цель, каждое движение руки усиливало эффект, каждая пауза давала время прочувствовать, пропустить через себя, впитать в душу.

Москва стенала. Кто-то упал в обморок — женщина, потом ещё одна, потом ребёнок. Мужчины открыто плакали, не стыдясь слёз, не вытирая их. Кто-то бился головой о камень, кто-то рвал на себе одежду, кто-то просто стоял и смотрел на меня, как на икону, как на святого, спустившегося с небес.

И я видел, как меняются лица, как стираются последние следы сомнений, как гаснут искры разума и загораются огни веры — слепой, фанатичной, всепоглощающей. Видел, как они становятся моими — не из страха, не из расчёта, а из любви, из готовности отдать всё, лишь бы я не оставил их, лишь бы остался с ними.

Хватит. Достаточно. Они готовы.

Я выдержал паузу — долгую, драматическую, давящую. Смотрел на них, на эти тысячи лиц, искажённых эмоциями, потерявших человеческие черты, превратившихся в маски горя, экстаза, ужаса. Видел, как они теряют себя, растворяются в толпе, становятся единым организмом — податливым, управляемым, готовым следовать за тем, кто укажет путь.

Достаточно. Пора завершать, пока не зашло слишком далеко, пока кто-нибудь действительно не помер от перевозбуждения.

Я начал раздеваться. Медленно, не торопясь, под взглядами тысяч глаз.

Оставшись босиком, в одном исподнем, я двинулся к краю площади. Толпа расступалась передо мной сама, без приказа, без понукания. Люди падали на колени, когда я проходил мимо, простирались ниц, целовали землю, по которой я шёл. Кто-то тянул руки, пытаясь коснуться, но не смел дотронуться.

Я шёл медленно, размеренно, как идут в крестном ходе. За спиной слышал топот — бояре следовали за мной, не отставая, боясь потерять меня из виду. Я не оборачивался, не проверял — знал, что они пойдут. Они не могли не пойти, не после того, что видели и слышали.

Они боялись толпы — панически, до дрожи в коленях, до холодного пота под роскошными боярскими одеждами. Толпа была настроена против них, и каждый из этих знатных господ и влиятельных церковников прекрасно понимал, что стоит ему остаться один на один с народом, без моей защиты, без моего присутствия — и его разорвут на куски голыми руками. Только я оставался тем единственным, что останавливало эту разъярённую, ослеплённую горем массу от того, чтобы броситься вперёд и растерзать главных виновников всех бед, всех несчастий, всех унижений, которые обрушились на них. Они узнали об этом от меня буквально пару минут назад.

Я раздавал указания на ходу, не останавливаясь, не поворачивая головы.

— Василий Васильевич, — обратился я к Шуйскому, чей голос узнавал среди других по характерному хрипу в горле. — Вернуть Ивана Фёдоровича Овчину. Освободить немедленно. Никого не арестовывать и насильно в постриг не тащить!

Шуйский кашлянул, запнулся на секунду, потом торопливо ответил:

— Будет исполнено, государь.

Продолжая говорить мы вышли за пределы Кремля, через Никольские ворота. Стража у которых застыла в поклоне, не смея поднять головы, пока я не прошёл. Народ за стенами уже знал — слухи бегут быстрее людей, и к моменту, когда я вышел за пределы крепости, там уже толпились сотни, тысячи, десятки тысяч москвичей.

Вся Москва была здесь. И все встали на колени передо мной.

Я продолжал идти не останавливаясь. Ноги несли меня по всё ещё заснеженным улицам Кита-города, по деревянным мосткам посадов Белого города, по лужам талой воды между земляными укреплениями. Холод не чувствовался — тело работало правильно, поддерживало температуру, не давало замёрзнуть. Москвичи стояли на коленях, когда я проходил мимо, крестились, молились, но никто не смел приблизиться, никто не смел загородить путь.

Они словно инстинктивно чувствовали, каким путём я пойду, куда направлюсь — будто некая невидимая связь протянулась между мной и этой огромной массой людей, стоящих на коленях под холодным небом. Ни разу, ни единого раза за всю долгую дорогу от Кремля до самых окраин города мне не пришлось пробираться сквозь плотную толпу, раздвигать людей руками или отдавать приказы расступиться.

За спиной слышал топот множества ног — бояре следовали, не отставая, задыхаясь, спотыкаясь, но идя, потому что не могли не идти. Не после такого.

Нет ребятки, оставайтесь ка вы лучше на Москве, промаринуйтесь, как следует.

— За мной никому не ступать два дня, — развернулся, посмотрел на эту массу людей — на коленях, с опущенными головами, с молитвами на губах. Посмотрел на бояр — они тоже упали на колени, даже Шуйские, даже те, кто ещё утром планировал сделать из меня марионетку.

И сказал последние слова — самые важные:

— Тем, кто слышит меня!