Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

мне оставалось лишь досмотреть всё действие до конца со стороны, стоя в окружении бояр и церковников, что толпились вокруг меня плотной, давящей стеной. Их тела создавали живой барьер между мной и гробом, будто опасались, что я вдруг вырвусь, побегу к матери, увижу то, что видеть не должен. Я чувствовал их дыхание на своей макушке, слышал шорох их шуб и ряс, ощущал запах их тел — смесь немытой кожи, дорогих тканей и благовоний, которыми они пытались перебить естественный смрад.

Мотивы запрета увидеть покойницу тоже были ясны, как день. Такое зрелище впечатывается в сознание ребёнка на всю жизнь несмываемым клеймом, въедается в память, как раскалённое железо в дерево. И однажды, придёт время, когда он поймёт, почему его мать имела такой вид при погребении, и решит отомстить обидчикам своей семьи. Бояре боялись этого — боялись моей памяти, моей будущей мести, моего гнева. Боялись, что я, повзрослев, начну задавать вопросы, копать, искать виновных. Потому и держали меня на расстоянии, подальше от истины, в удобном для них неведении. Пусть мальчик думает, что мать умерла своей смертью, от болезни, от воли Божьей — так спокойнее для всех.

Похороны проходили в Вознесенском монастыре — женском, древнем, где хоронили великих княгинь с незапамятных времён. Первая жена Дмитрия Донского, Евдокия, основавшая эту обитель, покоилась здесь же, как и многие другие знатные женщины рода владимирских князей. Монастырь стоял в самом сердце Кремля, рядом с Архангельским собором, где покоились останки князей. Два храма — мужской и женский — стояли бок о бок, словно отражая порядок вещей: мужчины и женщины разделены даже в смерти.

Стены белые, побеленные известью, сияли в утреннем свете, почти ослепительные на фоне серого московского неба. Купола золотые, блестящие под апрельским солнцем, слепили глаза своим блеском. Снег на крышах уже подтаивал, превращался в грязную кашу, стекал мутными ручьями по водостокам, капал с карнизов на головы собравшихся, оставляя тёмные пятна на дорогих одеждах. Весна пришла в Москву, но принесла с собой не радость, а слякоть и сырость, как будто сама природа решила отметить смерть регентши грязью и унынием.

Народу было много — бояре, церковники, служилые люди и дворцовые дьяки. Все пришли не по любви к покойной, а по обязанности, по страху, по необходимости показать своё присутствие. Не явиться на похороны государыни-матери значило бы навлечь на себя подозрения, показать неуважение к власти, пусть даже эта власть уже лежала в гробу. Лица были серьёзными, правильно скорбными, с понурыми взглядами и опущенными уголками губ, но глаза выдавали истинные чувства — любопытство, расчёт, ожидание перемен.

Кто-то шептался с соседями, прикрывая рот ладонью, передавая свежие слухи и сплетни. Кто-то многозначительно переглядывался, кивая в сторону других бояр, оценивая расстановку сил. Кто-то просто стоял и смотрел на меня, оценивая, взвешивая, прикидывая свои будущие действия — искать ли моего расположения или игнорировать меня как ничтожество.

Я стоял в первых рядах, окружённый боярами — Шуйскими, Бельскими, Глинскими, Кубенскими. Они теснились вокруг меня, словно стая волков вокруг добычи, каждый пытался стоять ближе остальных, локтями расталкивая соседей, наступая на ноги. Каждый демонстрировал своё право быть рядом с государём, своё особое положение при дворе, свою близость к трону. Чувствовалось напряжение между ними — невысказанное, но осязаемое, как перед грозой, когда воздух становится густым и тяжёлым. Они формально улыбались друг другу, растягивая губы в подобие учтивости, кланялись почтительно, склоняя головы ровно настолько, насколько требовал этикет, но в глазах читалась откровенная вражда. Каждый видел в соседе конкурента, соперника, потенциального врага в грядущей борьбе за власть.

Казалось, они все разом заключили негласный уговор — вытеснить из памяти утренние события, как гонят прочь дурной сон, от которого просыпаешься в холодном поту. Каждый из этих могущественных вельмож решил для себя, что ничего из ряда вон выходящего не произошло, что им лишь показалось, привиделось, померещилось в полумраке палат. Куда проще было убедить себя в обмане чувств, чем признать, что мир за несколько коротких мгновений перевернулся, и мальчишка-государь, которого они привыкли не принимать всерьёз, обрёл голос и волю из закалённой стали.

Служба тянулась долго, монотонно, превращаясь в бесконечное испытание для ног и спины присутствующих. Митрополит Даниил служил сам, его голос гудел в высоких сводах собора, отражался от стен, терялся в пространстве, смешиваясь с эхом собственных слов. Он читал молитвы размеренно, протяжно, нараспев, выдерживая паузы в положенных местах, но в его голосе не слышалось настоящей скорби — только привычная, отработанная за годы служения интонация.

Певчие пели заунывно и протяжно, голоса их сливались в единый скорбный вой, наполняя храм звуками, от которых становилось тоскливо на душе. Запах ладана стоял такой густой, что дышать было трудно — приторный, удушливый, он забивался в нос, в горло, оседал на языке горьким привкусом. Свечи горели сотнями — толстые восковые свечи, что оставляли жирные потёки на подсвечниках, капали на каменный пол, образуя лужицы застывшего воска.

Я стоял неподвижно, держа спину прямо, словно в позвоночник вставили железный прут, взгляд направлен вперёд, на иконостас. Разглядывал лики святых, писанные на золотом фоне, их строгие, неземные лица, устремлённые куда-то за пределы этого мира. Лицо моё было спокойным, бесстрастным — я научился контролировать выражение лица за ночь экспериментов, научился не показывать эмоций, не выдавать мыслей. Маска безразличия держалась на мне крепко, как та парчовая одежда, что давила плечи. Внутри же бурлили мысли, одна за другой, сменяя друг друга, как волны.

Наблюдал. Запоминал. Оценивал.

Бояре вели себя странно — слишком уж странно для похорон Великой княгини, правительницы, что держала их в узде пять долгих лет. Слишком вольно, слишком раскованно, будто забыли, где находятся и по какому поводу собрались. Они не скорбели, не плакали, не рыдали. Не было ни слёз на глазах, ни дрожи в голосе, ни согбенных в горе спин. Они стояли и ждали — ждали окончания службы, ждали, когда можно будет уйти, ждали, когда начнётся делёж власти. Ждали своего часа, с нетерпением и жадностью, едва скрываемыми под маской приличия.

Ничем примечательным похороны не запомнились, если не считать едких замечаний бояр, что стояли рядом со мной. Особенно усердствовал в этом Михаил Васильевич Тучков-Морозов — человек, чьё имя я запомнил накрепко с первых же слов.

Он стоял слева от меня, чуть сзади, так что я видел только край его бороды и массивное плечо с накинутой шубой, и шептал что-то своему соседу — Ивану Васильевичу — мечу рода Шуйских. Голос его был негромким, но