Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

И моя стража, моя личная охрана, отреагировала мгновенно. Спальничьи, жильцы и стражники из моего полка даже не думали, даже секунды не колебались. Они крепче сжали своё оружие — сабли, протазаны — и шагнули вперёд. Единым, слаженным движением. Не к боярам. К рындам. Оттесняя этих напыщенных павлинов в белом атласе от трона. Защищая не их, а меня. Своего государя. Бояре ещё не успели расставить везде своих людей, не успели купить преданность тех, кто по долгу службы должен был охранять священное тело великого князя, и этот жест — искренний или показной, сейчас было неважно, — сильно помог остальным принять единственно правильное решение.

Мстиславский первым опустил взгляд. Он поклонился — низко, почти до пояса, и этот поклон древнего, родовитого князя, чья кровь была едва ли не королевской, прозвучал громче любых слов. Он признал. Признал моё право приказывать. Признал мою волю. За ним, словно плотина рухнула, последовали остальные. Бельский, скрипнув зубами от досады, тоже склонился. Захарьин — молча, с непроницаемым лицом. Глинский — последним, нехотя, багровый от унижения и бессильной ярости, но всё же склонился.

А за рындами, как овцы за вожаком, поклонились и остальные. Бояре, дьяки, окольничие — вся эта пёстрая, переливающаяся золотом и мехами толпа. И они ушли. Медленно, пятясь, как того требовал этикет при уходе от государя. Не отводя от меня глаз — то ли из уважения к ритуалу, то ли из суеверного страха повернуться спиной к тому, в ком вдруг увидели нечто пугающее и чужеродное.

Они двигались медленно, нехотя, оглядываясь, шепча что-то друг другу, но двигались. Потому что стража, моя стража, которую они привыкли считать безликими исполнителями, вдруг стала живой стальной стеной между ними и мной. Потому что в глазах жильцов, державших протазаны наперевес, не было ничего, кроме готовности исполнить любой, даже самый безумный приказ своего маленького государя.

И эта нерассуждающая готовность была страшнее любой прямой угрозы. Их фигуры, одна за другой, растворились в полумраке дальних переходов, исчезли за тяжёлыми створками дверей, которые жильцы услужливо распахнули перед ними. Только они и остались у входа, застывшие как каменные изваяния, и гулкая, теперь уже совершенно иная тишина — тишина, рождённая не ожиданием, а шоком.

Когда последнее лицо — какого-то мелкого дьяка с перепуганными заячьими глазами — скрылось за дубовыми, окованными железом дверьми, я позволил себе на мгновение прикрыть глаза. Не от усталости. От тихого, холодного облегчения. Первый шаг сделан. Самый трудный, самый страшный шаг — отделить себя от них, показать, что я не кукла, а воля, заключённая в детском теле.

Я позволил себе еще одно мгновение, впитывая эту новую, звенящую от напряжения тишину, прежде чем медленно разлепить отяжелевшие веки. И этим новым, уже не просящим, но требующим, хозяйским взглядом обвел тех, кто остался. Не безликую толпу бояр и прихлебателей, но точное, выверенное число людей, которые мне нужны на первом этапе строительства моего царства.

Мой взгляд намеренно скользнул мимо верных жильцов у дверей, мимо незыблемой фигуры Ивана Игнатьевича Безубцева, хранителя моего сна, чтобы сперва найти глазами своего «дядьку». Иван Юрьевич Шигона-Поджогин стоял чуть в стороне, и едва заметный, одобряющий наклон его головы стоил для меня больше, чем все славословия, что я слышал за свою короткую жизнь.

И только после этого я перевел взгляд на тех, кто замер перед ступенями трона. На их лицах, обращенных ко мне, читалось разное — и страх, и любопытство, и глубокая, въевшаяся в плоть настороженность. Но было в них и главное — они остались. Они ждали.

Ближе всех к высоким ступеням моего кресла, так близко, что я мог слышать его натужное, тяжелое дыхание, стоял боярин князь Иван Иванович Кубенский, по совместительству мой троюродный брат и дворецкий Большого дворца. Угрюмый, крупный мужчина лет тридцати пяти, с дородным, но уже начинающим оплывать телом воина, которому недоставало походной жизни. Его тяжёлое, обветренное лицо, изрезанное глубокой, словно оспенная карта, сетью шрамов, казалось высеченным из камня. Дорогой кафтан из бордового венецианского бархата, шитый серебром по вороту и обшлагам, сидел на его могучих плечах мешковато, неуклюже, выдавая человека, который привык к тяжести доспеха и звону стали, а не к придворному щегольству и тишине палат.

В его крепких, привыкших к рукояти меча руках было сосредоточено всё огромное, неповоротливое хозяйство Великого князя Владимирского: дворцовые сёла, пахотные земли, деревни с тяглыми мужиками, рыбные ловли, бортные ухожаи, лесные угодья и много что ещё. Он ведал всеми бесчисленными кладовыми, погребами и амбарами, отвечал за каждый кусок хлеба на государевом столе, за каждую бочку мёда и каждый аршин сукна, что шёл на одежду придворным.

Сейчас в его маленьких, глубоко посаженных глазках, сверкавших из-под насупленных бровей, я видел смесь животного любопытства и въевшейся в кости настороженности. Он не о политике думал — он пытался понять, чем грозит эта перемена лично ему и его налаженному порядку. Что это было? Простая детская блажь, скоротечная вспышка гнева? Или начало чего-то нового, опасного и непредсказуемого, способного обрушить привычный, веками устоявшийся порядок вещей, где каждый знал свое место, а он, Кубенский, кормил и поил всех?

Рядом с ним, разительным, почти вызывающим контрастом, застыл печатник и казначей Иван Петрович Третьяков-Ховрин. Высокий, худой до измождённости, с длинным, хищным птичьим носом и такими впалыми щеками, будто он только что окончил многодневное голодание, он походил на голодного ястреба, вцепившегося когтями в ветку и высматривающего добычу. Его кафтан из простого, грубого чёрного сукна, лишённый даже малейшего намёка на украшение, выглядел почти как оскорбление на фоне боярских парчи и бархата.

Но подлинным его богатством, несоизмеримым с любыми нарядами, была власть, что льдом застыла в его цепких, немигающих глазах. В худых, жилистых руках этого человека находились ключи от государевой казны, в самом прямом и переносном смысле. Он один держал большую государственную печать, без алого воскового оттиска которой ни один указ не имел силы, и он же ведал казёнными деньгами. Его подпись отпирала сундуки с серебром, его воля превращала слова в законы. Он смотрел на меня так, как смотрит хитрый и опытный генуэзский купец на нового, молодого партнёра, прикидывая, сможет ли тот удержать в неопытных руках огромное, свалившееся на него наследство или растратит всё в первый же год, пустив по ветру труды предков.

И последним из троицы, стоявшим чуть поодаль, был Фёдор Михайлович Мишурин, которого я, следуя местным традициям, назвал просто «Федькой». Мишурин занимал пост думного и великого дьяка