Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

А мальчик, Иван Васильевич, будет окружён теми, кто выполнит наказ покойного князя Василия. Будет окружён боярами законными, опекунами по духовной грамоте, людьми родовитыми, настоящими. Будет окружён им, Василием Васильевичем Шуйским, и теми, кого он сам выберет — верными, своими.

Прозвище у него было с молодости — Немой. Дали ему это прозвище не за глухоту и не за слабость, а за то, что говорил он мало — только тогда, когда было что сказать, и только по делу. За то, что слушал много, терпеливо и внимательно, запоминая каждое слово, каждую оговорку, каждый вздох. За то, что долго думал, взвешивал каждый шаг на невидимых весах, но действовал быстро и решительно, когда приходило время действовать.

И вот сейчас пришло время. Наконец пришло.

Он едва заметно усмехнулся — морщины углубились на тяжёлом, властном лице, залегли глубже вокруг рта и глаз.

Пора было готовиться к похоронам и вытаскивать мальчишку на люди, иначе народ может неправильно понять его отсутствие. Литовская дева мертва, сгнила, готовится уйти в землю.

Да будет воля Божья.

И воля бояр.

Глава 10

Бесконечные часы, проведённые в тишине молельни, наконец принесли свои плоды. Я не искал здесь божественного откровения или прощения — я выковывал оружие из самого себя, терпеливо усмиряя внутренний хаос и подчиняя его единой, холодной воле. Постепенно, мучительно медленно, буря эмоций и страхов, грозившая разорвать меня на части, стихла, уступив место собранной, звенящей пустоте.

Я чувствовал, как эта новообретённая сила наливается тяжестью в груди, как каждый нерв, каждая мысль отныне настроены в унисон, подобно струнам совершенного инструмента. Этого было довольно. Этой выверенной до последнего предела власти над собой было вполне достаточно для того, что я намеревался свершить. И тогда, осознав, что дальнейшее промедление бессмысленно, я прервал своё уединение, готовый встретить то, что ждало меня снаружи.

Дверь молельни отворилась абсолютно беззвучно, будто в пустоту, выпуская меня из своего тихого, пахнущего вечностью и сухим деревом плена обратно в спальню, в реальность, от которой я так отчаянно пытался укрыться ещё вчера. Здесь, за эти короткие, но показавшийся мне вечностью сутки, всё изменилось. Сквозь мутное слюдяное окно пробивался не робкий, предрассветный, а полноценный, уверенный в своём праве утренний свет — серый, безрадостный, словно разбавленное водой молоко. Он не приносил с собой ни тепла, ни надежды; напротив, он с безжалостной, почти хирургической точностью обнажал всё убожество и запустение, в котором я оказался. Он выхватывал из полумрака и делал постыдно видимой каждую пылинку, осевшую на затейливой резьбе мебели, каждую трещинку на выцветших, поблекших красках настенных росписей, где сказочные птицы Сирины с печальными женскими лицами, казалось, плакали уже не краской, а самой настоящей, горькой пылью.

От той первоначальной, зыбкой эйфории, что затопила меня на краткий миг после пробуждения, вырвав из липких объятий кошмара чужих жизней, не осталось и тени. Она схлынула, унесённая словно тонкий ледок с поверхности весенней лужи, оставив после себя лишь выжженную, холодную пустоту. Всё то, что ещё вчера, могло бы показаться мне изысканно-прекрасным или уродливо-отталкивающим, теперь лишилось всякого цвета, вкуса и значения, превратившись в плоский, двухмерный чертёж мира, лишённого души.

Мой новый взгляд, острый и бесстрастный, как игла гравёра, препарировал реальность, сдирая с неё привычные покровы смысла и ценности. Я обводил им комнату, но не видел более ни роскоши, ни упадка, а лишь материю в её первозданном виде. Потускневшая позолота на затейливой резьбе мебели была для меня теперь не более чем мягким, ковким металлом, который можно переплавить. Балдахин, истёртый и пыльный, — лишь тканью, годной на бинты или фитили. Даже серый, скорбный камень стен виделся не символом уныния, а всего лишь сырьём, заготовкой, из которой можно вытесать как надгробие, так и ступени для нового крыльца. Всё вокруг стало лишь ресурсом. Инструментом для достижения цели, и никак иначе.

В самом центре спальни, неподвижный, как гранитное надгробие на свежей могиле, стоял Шигона. Он не смотрел на меня, нет; его взгляд, тяжёлый, как свинцовый груз, был прикован к вытертым узорам персидского ковра, словно он пытался прочесть в их путаной вязи ответ на какой-то невысказанный, мучительный вопрос. В его сутулой, окаменевшей спине, в том, как тяжело и неестественно лежали огромные руки, сцепленные за спиной в замок, читалось нечто неизмеримо большее, чем просто скорбь по покойной государыне. Там было смятение. Полная, оглушающая растерянность человека, чья простая, ясная, выверенная до миллиметра картина мира только что разлетелась на тысячи острых, режущих осколков, и он, босой, стоял посреди этого хаоса, не зная, куда сделать следующий шаг. Он услышал, как я вышел, как тихо скрипнула под моей босой ногой половица, но не обернулся, не двинулся с места. Он давал мне время, давал пространство, словно боялся неосторожным движением спугнуть того диковинного, хищного зверя, которым я ему, должно быть, сейчас казался.

На низком переносном столе из тёмного морёного дуба, который слуги, очевидно, внесли, пока я был в молельне, стоял завтрак. Завтрак, поражавший не скудостью, а своим нарочитым, показным, почти кричащим изобилием. Шигона, вопреки моим ожиданиям, не просто выполнил приказ — он его превзошёл, словно силясь этим демонстративным усердием загладить и собственную растерянность, и весь тот ужас, что обрушился на мои детские плечи. Стол, казалось, гнулся под тяжестью яств, и всё, до последней крошки, было строго, безукоризненно постным.

В центре, на огромном серебряном блюде, возле которого мог бы поместиться и я сам целиком, покоилась исполинская, запечённая до золотистого хруста стерлядь, чьё тело было усеяно кружочками солёных лимонов, похожих на тусклые, выцветшие монеты. Рядом, в глубокой глиняной миске, источала густой, дурманящий аромат грибная похлёбка, в которой плавали целые шляпки белых, упругих, как хрящи, грибов. Гора румяных, пышущих жаром пирогов с капустой и вязигой громоздилась на деревянной доске, а по соседству с ними в маленьких плошках белели солёные грузди под рубленым луком и льняным маслом, алела икряная калья, и темнела пареная репа, щедро политая мёдом. И конечно, целый каравай белого хлеба и пузатый кувшин со сбитнем, густым и пряным.

Странно. Это изобилие совершенно не вязалось с тем, что я помнил. Не из обрывков памяти этого тела — из сухих, бесстрастных строк историков, прочитанных вечность назад, в другой жизни. Жалобы уже взрослого Ивана на то, как их с братом Юрием в детстве держали в чёрном теле, морили голодом, порой забывая покормить. И тут было