Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Просторная палата встретила меня торжественной, гнетущей тишиной. Воздух был неподвижен и холоден, редкие лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь высокие слюдяные оконца, выхватывали из полумрака пляшущие в них пылинки. Вдоль стен, неподвижные, как каменные изваяния в древнем храме, застыли воины из Государева полка. Их бехтерцы и юшманы, начищенные до ослепительного, почти нестерпимого блеска, ловили и множили скудный свет, искажая в своих отполированных поверхностях очертания палаты и мою собственную маленькую фигуру. В руках они держали обнажённые, хищно изогнутые сабли. Но мой взгляд, скользнув по ним, не задержался. Он был прикован не к этой стальной стене. Он был устремлён вглубь, к подножию кресла-трона, на котором я восседал вчера.

Там стояли они. И всё остальное перестало существовать.

Они были прекрасны в своей неживой, церемониальной, почти потусторонней красоте. Четыре высоких белых столпа, изваянных будто из застывшего лунного света или первого, чистейшего льда. Четыре безмолвных ангела смерти с широкими серебряными топорами на длинных, тонких древках. Мои рынды.

На них были длинные, до самой земли, парадные одеяния — ферязи из ослепительно белого, переливающегося в утреннем свете венецианского атласа, отороченные по высокому стоячему вороту и широким рукавам драгоценным горностаевым мехом. На ногах — сапоги из тончайшей сафьяновой кожи, тоже белые, как первый, только что выпавший снег. И высокие, расшитые речным жемчугом шапки, похожие на купола неведомых, сказочных церквей. Они не стояли. Они возвышались, застывшие в ритуальных, веками выверенных, неестественных позах, олицетворяя собой не просто охрану, а всю незыблемую мощь, всю сакральную, данную от Бога легитимность государевой власти. В их руках, положенных поверх длинных древков посольских топоров, была не сила, а символ силы, её грозное, но пока бездействующее обещание. Но я знал, что за спинами передних, у тех, что стояли вторым, чуть затенённым рядом, топоры были не только для красоты.

— Что за неуёмная тяга к этим театральным эффектам, к этим выверенным позам и многозначительным взглядам украдкой? От какой из прожитых жизней мне досталась эта византийская манерность, эта почти женская любовь к ритуалу? — мысль эта, острая и холодная, как игла, уколола сознание. Я ощутил её как нечто чужеродное, постыдное, как слабость, которой не место в голове государя.

Секундное, почти чувственное наслаждение от идеально выстроенной сцены, от собственной в ней роли, тут же сменилось приступом ледяного, безжалостного гнева, направленного на самого себя. Я придушил в себе эту опасную блажь, вытравил её с той же жестокостью, с какой вытравливают крамолу. Подобная чувствительность — непозволительная роскошь. Государь должен быть не артистом, упивающимся своей игрой на подмостках истории, а холодным, бесстрастным механиком власти, видящим за сверкающим фасадом лишь рычаги, пружины и противовесы. И людей, что служат деталями этого огромного, бездушного механизма.

Я медленно, шаг за шагом, прошёл мимо них к трону. Я намеренно не смотрел им в лица, в глаза. Я видел их всех сразу, боковым, почти звериным зрением, анализируя их застывшие позы, малейшее, невидимое простому глазу напряжение мышц под белым атласом.

Справа, на самом почетном, самом главном месте, стоял князь Иван Фёдорович Мстиславский. Гедиминович, потомок великих литовских князей и Владимира Мономаха, знатнейший из знатных, чья кровь была едва ли не древнее и чище, чем моя собственная. Он был высок, до болезненности худ, и его аристократическое, породистое лицо с длинным, тонким, хищным носом было абсолютно непроницаемо, словно вырезанная из пожелтевшей слоновой кости погребальная маска. Он был здесь не как страж, не как слуга, а как живое, монументальное подтверждение моего права на этот трон. Одно его присутствие громогласно кричало всем: «Вот он, законный государь, и мы, древнейшие роды Руси, беспрекословно служим ему».

Слева от меня застыл князь Иван Дмитриевич Бельский, второй по знатности и влиянию после Мстиславского. Его назначение сюда, рядом с главным соперником заклятого клана Шуйских, было последним гениальным, отчаянным ходом моей матери, последней её попыткой создать в Думе противовес и заручиться поддержкой могущественных Гедиминовичей. Несмотря на недавнюю позорную измену его дяди Семёна Бельского, бежавшего в Литву, его отец и он сам чудом сохранили своё положение. Он был моложе Мстиславского, шире в плечах, и в его лице, в отличие от бесстрастного лика соседа, читалось плохо скрываемое, вибрирующее напряжение. Он, как никто другой, понимал всю шаткость своего положения в этом новом, лишённом покровителей мире.

За правым плечом Мстиславского, чуть в тени, почти незаметно, стоял третий рында, Даниил Романович Юрьев-Захарьин. Не князь. Всего лишь представитель старого, верного, как дворовый пёс, московского боярства. Род Захарьиных был опорой моей матери, её надёжным, исполнительным тылом. Они не лезли на первые роли, не кичились знатностью, но их тихая, молчаливая, исполнительная верность стоила дороже громких клятв многих родовитых князей. И Даниил Романович здесь, за спиной знатнейшего из князей, был не просто украшением церемонии. Он был негласным, но зорким оком, присматривающим за тем, чтобы знатность не переросла в заносчивость. Его топор, я не сомневался, был настоящим.

И, наконец, за левым плечом Бельского, замыкая этот идеальный, с дьявольской точностью выстроенный моей матерью и Овчиной крест власти, стоял мой родственник по матери, князь Иван Михайлович Глинский. Его присутствие здесь было неслыханно наглым, вызывающим заявлением: мы, Глинские, здесь, и мы никуда не уйдём. В его лице, в его чуть прищуренных, бегающих глазках я видел неприкрытую алчность, страх и отчаянную готовность вцепиться в глотку любому, кто встанет у него на пути к укреплению чести рода. Его рода.

Напротив рынд, заполнив собой всё оставшееся пространство, густым, многослойным бульоном из золота, парчи, дорогих мехов и запаха благовоний, смешанного с потом немытых тел, шумел и переливался Двор Великого князя. Моё уединение в часовне, это не предусмотренное ими проявление скорби, очевидно, выбило их из колеи. Их паника перед неизвестностью оказалась куда сильнее страха перед государевым гневом, и вот они здесь — посмели не просто войти, но пробиться в мои личные палаты, заполнив их своим нетерпеливым, жадным ожиданием.

Они сбились в душную толпу, чтобы убедиться, что новый государь подчинится общему порядку, чтобы в случае моего упрямства, не задумываясь, применить силу. Я буквально чувствовал их готовность подхватить меня под руки и силой выволочь наружу, чтобы поставить во главе похоронной процессии, которая, должна была тронуться сегодня, скорее всего, сразу после обеденной молитвы.

Бояре, окольничие, дьяки, церковные иерархи в расшитых жемчугом клобуках — все те, кто составлял живую,