Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

казённого приказа — он был головой и мозгом всей той неисчислимой армии нетитулованных чиновников, той невидимой, трудолюбивой рати, что на самом деле, изо дня в день, скрипя перьями, управляла государством.

Невысокий, кряжистый, с широкой, аккуратно подстриженной седой бородой и умными, невероятно усталыми глазами, он был человеком дела, а не слова, цифры, а не титула. На нём был простой серый кафтан подьячего, и от него исходил въедливый, ни с чем не сравнимый запах воска, чернил и той особой, вековой пыли, что скапливается в архивах на старых грамотах. Его руки, с тёмными чернильными пятнами на пальцах и мозолями от гусиных перьев, были сложены перед собой почти смиренно, но во взгляде, устремлённом на меня, не было ни страха, ни благоговения, свойственного челяди. Только холодная, отстранённая профессиональная оценка приказного зубра, прикидывающего, с кем ему теперь придётся иметь дело, и как это скажется на работе государственной машины. Если Иван Петрович владел печатью, то без подписи Мишурина ни один указ, спущенный в приказы, не был бы воспринят всерьёз. Его стали бы исполнять спустя рукава, терять в ворохах бумаг, откладывать в долгий ящик, пока сама нужда в нём не отпадёт. Мишурин был тем ключом, что заводил весь механизм бюрократии.

— Великий князь Иван Четвёртый собрал свой первый совет. Совет четырёх Иванов и Фёдора, — мелькнула в голове мысль с ноткой горькой иронии, которую я тут же придушил.

Я смотрел на них. Долго. Молча. Кубенский не выдержал первым — отвёл глаза, уставившись в пол. Третьяков продолжал смотреть в ответ, и в его взгляде появилось что-то похожее на смешанное с опаской уважение. Мишурин слегка прищурился, будто пытаясь разглядеть невидимое. Шигона стоял как вкопанный, с каменным лицом, но я видел, как в его глазах мелькало одобрение. А Безубцев, старый постельничий, просто не сводил с меня выцветших, слезящихся глаз, в которых застыло суеверное недоумение.

— Чернильницу и бумагу сюда. — Голос прозвучал негромко, но в наступившей после долгого молчания гнетущей тишине он ударил, словно хлыст.

Слова не были обращены ни к кому конкретно, брошены в пространство, но эффект превзошёл самый грозный окрик. Один из слуг, замерших истуканами у стен, вздрогнул всем телом, будто его и впрямь ударили, и сорвался с места. Его торопливые, но почти бесшумные шаги по узорчатым коврам были единственным звуком в палате. Он почти бегом подскочил к пристенной тумбе, где наготове стоял письменный прибор, бережно, но с лихорадочной поспешностью подхватил тяжёлую серебряную чернильницу, песочницу, стопку плотной бумаги и перья. Подлетев к столу, он с ювелирной аккуратностью расставил всё перед своим государем, после чего рухнул ниц, отбив глубокий земной поклон, и, не смея повернуться спиной, так и попятился задом на своё место, где вновь застыл, боясь дышать.

Не обращая ни на кого внимания, я придвинулся ближе к дубовой столешнице. Рука сама нашла тяжёлое, хорошо сбалансированное гусиное перо. Пальцы сомкнулись на нём с привычной уверенностью. Обмакнув кончик в густые, пахнущие железом и желчью чернила, я, под изучающими взглядами всех присутствующих, принялся молча выводить на листе ровные, чёткие строки. В палате воцарилась такая тишина, что был слышен лишь сухой скрип пера по бумаге — звук, вершащий судьбы.

Когда первый лист был исписан, я, не поднимая головы, отложил его в сторону. Лёгкий, едва заметный толчок кончиками пальцев — и пергамент заскользил по гладкому дереву, остановившись у самого края стола, прямо перед застывшей группой.

— Читайте, — бросил я так же коротко и безучастно, после чего немедленно пододвинул к себе следующий чистый лист, вновь обмакнул перо и продолжил писать, словно они перестали для меня существовать. Первым, после едва заметной паузы, дрогнул Мишурин. Его рука, покрытая застарелыми чернильными пятнами, медленно, почти с благоговением, протянулась и взяла лист. Сухой шелест бумаги прозвучал в тишине как раскат грома.

Зачем изобретать колесо, когда история уже предоставила готовый, выверенный до мелочей чертёж? Укреплять свою власть я решил по тому самому сценарию, что когда-то с блеском разыграл мой реципиент. Не было нужды выдумывать что-то новое, когда имелся пример способа, идеально сработавшего именно в этих реалиях, с этими людьми, с этим укладом. Нужно было лишь внести несколько правок в партитуру.

Великая пьеса под названием «Отъезд государя в Александровскую слободу» будет сыграна, но гораздо раньше намеченного историей срока. И называться она будет иначе, и масштабы её повергнут боярство не просто в уныние, а в состояние парализующего ужаса. Я собирался нанести не просто удар по их спеси и вольностям, а вырвать с корнем саму мысль о возможном неповиновении. Но прежде чем великий князь «гневно» покинет свой престольный град, нужно было подготовить почву.

Пока я буду формально «в отъезде», должны будут выйти мои первые указы. Те самые, что я сейчас выводил на бумаге. Указы, которые Боярская дума будет обязана не просто рассмотреть, а одобрить. Единогласно. И не просто одобрить, а принести на них присягу, целовать крест во свидетельство своей верности и готовности к исполнению. Это будет их первая проверка на прочность. И первый камень в фундаменте моей неограниченной власти.

Глава 12

Несмотря на то, что по принятому в Великокняжеском дворе христианскому обряду похороны должны были состояться на третий день после смерти, покойную мать решили хоронить на второй. Тут в обряды вмешалась прагматика жизни — после отравления ртутью тело убитого начинает очень быстро чернеть и распухать, превращаясь в нечто отталкивающее, мало похожее на человека.

Кожа становится словно восковой, приобретает сначала желтоватый, затем синеватый, а после и вовсе чёрный оттенок. Черты лица искажаются до неузнаваемости, раздуваются, теряют всякое сходство с прежним обликом. Так что выхода, кроме как нарушить обряд, не оставалось. Никто не хотел, чтобы народ увидел государыню-регентшу в таком виде — это породило бы слухи, домыслы, разговоры об убийстве, которые бояре предпочли бы заглушить.

Меня обрядили в золотые парчовые одежды — тяжёлые, душные, пропитанные запахом ладана и воска, — и выпустили в свет, аки картину: смотреть можно, трогать нельзя. Одежды давили на плечи непривычным весом, каждое движение отзывалось тяжестью в мышцах, словно на меня навесили кольчугу. Воротник царапал шею грубой вышивкой — золотые нити кололись, впивались в кожу, заставляя ёрзать и морщиться, но я без труда сдерживался, не подавая виду. Держался прямо, не показывая дискомфорта, выучив за прожитые жизни: государь не имеет права на слабость, даже если ему всего семь лет.

К гробу покойницы меня не допустили, и