Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

я слышал каждое слово отчётливо. Детский слух острее взрослого, а я ещё и специально напрягал уши, стараясь уловить каждый звук, каждую интонацию. Они думали, что мальчик ничего не понимает, что он слишком мал, слишком глуп, слишком погружён в горе, чтобы вслушиваться в их разговоры. Ошибались.

— … наконец-то избавились от литовской твари, — бормотал Тучков-Морозов, не скрывая удовлетворения в голосе. В словах его слышалась откровенная радость, почти ликование. — Сгнила, как и положено изменнице. Господь покарал её за грехи, за блуд, за нечестие. Воздал по делам её.

Шуйский согласно кивнул, поглаживая бороду пальцами, расчёсывая её медленными, задумчивыми движениями.

— Да будет воля Божья, — сказал он благочестиво, крестясь широким движением, но в глазах его читалось злорадство, плохо скрытое под маской смирения. — Теперь порядок восстановится, как и завещал покойный князь Василий. Бояре вернут своё законное место при государе, как и было до этой… узурпации. Вернём старые порядки, старые законы, старые права.

Тучков-Морозов усмехнулся — тихо, еле заметно, но я видел, как дрогнули уголки его рта под густыми усами, как блеснули зубы в этой хищной улыбке.

— И Овчина сгниёт в тюрьме, как и подобает кобелю, что лез в постель к государыне, — добавил он с особым смаком, смакуя каждое слово, словно дегустируя дорогое вино. — Схватили его сегодня на рассвете, связали, увезли в Белоозеро. Даже сопротивляться не успел, так его крепко взяли. Ворвались в покои, скрутили, как барана на заклание, и в телегу. Теперь будет сидеть в яме и вспоминать свои грехи.

Новость эта меня не удивила — я ожидал чего-то подобного, предполагал такой исход. Овчина был слишком связан с матерью, слишком зависимо от неё выстроил свою власть.

Но то, что Тучков-Морозов говорил это вслух, на похоронах, в храме, в присутствии малолетнего государя — это было дерзко. Слишком дерзко. Это было откровенным неуважением не только к памяти покойной, но и ко мне, к моей власти, к моему положению. Это было прямым сообщением мне и всем вокруг: я не боюсь. Я сильнее. Я могу говорить что угодно, и мне за это ничего не будет. Мальчишка на троне — это пустое место, и я могу плевать на его мнение.

Тучков-Морозов был един в многих лицах — мой официальный опекун, легитимный хранитель Престола. Он контролировал Большой дворец, а это значит, что под его контролем находились огромные территории, сотни сёл и деревень, сотни тысяч крестьян. Был он также и опытным воеводой, не раз ходившим в походы, видевшим битвы, знавшим войну не понаслышке. Родовитый боярин, из древнего московского рода, чья родословная тянулась в глубину веков. Влиятельный окольничий, с широкой сетью связей и клиентов. И по совместительству дед десятилетнего, потенциального предателя Андрея Михайловича Курбского, что в будущем прославится своей изменой и письмами, полными упрёков и обвинений.

И хотя любой уважающий себя учёный муж из далёкого будущего не сможет проигнорировать фундаментальные труды Эдварда Кинана — дотошного американского историка-слависта, профессора Гарвардского университета, — который в своих исследованиях, подобно судебному дознавателю, детально разбирающему старое и запутанное дело, в пух и прах разбивает саму состоятельность этих знаменитых писем. Опираясь на скрупулёзный лингвистический анализ, выявляя анахронизмы в лексике и стилистике, он убедительно доказывает, что вся эта переписка — не более чем искусная литературная мистификация, составленная уже в семнадцатом веке, когда и Ивана, и Курбского давно не было в живых. Но, как это часто бывает, захватывающая легенда о благородном изгнаннике, мечущем громы и молнии в адрес своего тирана-государя, оказывается куда привлекательнее сухой и сложной исторической правды. Почему-то в бесчисленных околонаучных трудах и популярных биографиях люди с упорством, достойным лучшего применения, продолжают цепляться за эти сказки, принимая за чистую монету то, что является лишь плодом воображения автора, жившего много позже описываемых событий.

Как бы то ни было, но сейчас, этот, многогранный и уважаемый человек, столп государства, опора трона, глумился над смертью той, что оберегала его своим существованием, защищала от врагов внешних и внутренних, давала власть и богатство. Он даже не догадывался, что его тушка уже на прицеле многих боярских родов — слишком лакомым куском он заведовал, слишком много власти сосредоточил в своих руках.

Большой Дворецкий приказ, который он контролировал, управлял огромными землями, приносил колоссальные доходы, и многие хотели этот кусок себе. Шуйские, Бельские, другие влиятельные семьи — все они точили зубы на этот пирог, мечтали прибрать к рукам этот источник богатства. А может, наоборот, Тучков-Морозов о всём прекрасно догадывался и пытался своими речами откреститься от покойницы, сообщая всем вокруг: я готов к сотрудничеству, я с вами, я не враг вам. Я не из партии нетитулованных московских родов, не из сторонников регентши. Я готов служить новым хозяевам, лишь бы сохранить своё положение.

Служба наконец закончилась, после долгих часов стояния, молитв и песнопений. Гроб с телом матери вынесли из собора, понесли к месту погребения — в усыпальницу под храмом, где покоились останки других великих княгинь. Тяжёлый, обитый чёрным бархатом гроб качался на плечах дюжины монахов, что медленно несли его. Я шёл следом за гробом, как и полагалось государю и сыну. Шаги мои были короткими, детскими, ноги едва поспевали за процессией, но я держался прямо, не сгибаясь под тяжестью одежд, не проявляя признаков усталости.

Бояре шли за мной гурьбой, шумной процессией в сотни человек. Слышал их шаги, тяжёлые, грузные, стук каблуков по каменным плитам. Слышал их дыхание — хриплое, напряжённое от долгого стояния. Слышал их шёпот — приглушённый, но не умолкающий ни на мгновение. Чувствовал их взгляды на своей спине — оценивающие, расчётливые, жадные. Они смотрели на меня и прикидывали, сколько времени у них есть, сколько лет продлится моё малолетство, как долго они смогут править от моего имени.

Гроб опустили в усыпальницу на толстых верёвках, медленно, осторожно, стараясь не грохнуть о каменное дно. Митрополит прочитал последнюю молитву, окропил могилу святой водой, размахивая кадилом, из которого валил густой дым. Певчие запели «Вечную память», их голоса эхом разносились по сводам храма. Голоса их звучали торжественно, скорбно, но без настоящей печали, без искреннего горя. Это была работа, ремесло, исполнение обязанностей — не больше, не меньше.

Всё было правильно, чинно, по обряду. Но фальшиво. Насквозь фальшиво. Как театральное представление, где актёры играют роли, но никто не верит в происходящее на сцене.

Выйдя из монастыря, я остановился у крыльца, заставив следовавших за мной бояр сделать то же самое. Встал на самом краю