Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Москва молчала.

Город не хотел оплакивать нелюбимую им Елену Глинскую — литовскую выскочку, иноземку, узурпаторшу, что правила через фаворита и страх. Она была для москвичей чужачкой, пришлой бабой, что захватила власть незаконно, что попирала традиции, что ломала устои. Но всё же поглазеть на похороны Москва пришла, не удержалась от любопытства, и сейчас с жадностью взирала на нас, на эту процессию, на этот театр скорби. Народ любит зрелища, особенно связанные со смертью власть имущих — это даёт иллюзию равенства, напоминает, что и правители смертны.

Площадь перед монастырём была забита народом — посадские, купцы, ремесленники, простолюдины. Сотни, если не тысячи человек собрались здесь, заполнив всё пространство от стен монастыря до противоположных зданий. Они стояли плотной толпой, молча, не снимая шапок, не крестясь, не кланяясь. Просто стояли и смотрели — на меня, на бояр, на процессию, на весь этот спектакль. Смотрели с каменными лицами, без малейшего проблеска эмоций, словно пришли не на похороны, а на ярмарку или на казнь.

В их глазах не было ни скорби, ни уважения, ни страха. Только любопытство, холодное и равнодушное, как взгляд на диковинного зверя в клетке. Они пришли посмотреть на смерть той, что угнетала их тяглом и дымом, обдирала до нитки, выжимала последние соки. На ту, что строила крепости и церкви на их деньги, на их труде, на их поте и крови. Они не любили её, не жалели. Они были рады её смерти, хоть и не смели это показать открыто, опасаясь репрессий, боясь, что кто-то донесёт, что кто-то услышит неосторожное слово.

А ведь делай всё это Великий князь — мужчина, государь, законный правитель по праву рождения и крови — эти же самые люди возвеличили бы его, превозносили бы до небес, складывали бы о нём легенды и песни. Терпели бы все тяготы и лишения, скрипели бы зубами от боли и обиды, проклинали бы про себя, но всё равно гордились бы суровым, тяжёлым нравом своего правителя, его железной волей, его беспощадностью к врагам и непреклонностью в достижении целей. Видели бы в этом силу, мощь государства, величие власти. Восхищались бы его жёсткостью, называли бы её справедливой строгостью, необходимой твёрдостью руки. Так в общем-то и случилось позже, когда мой реципиент — законный наследник престола — вошёл в полную силу, возмужал, взял власть в свои руки и начал править самостоятельно, без оглядки на бояр и временщиков.

Но сейчас он стоял на крыльце монастыря — маленький, семилетний мальчик в золотой парче, окружённый толпой бояр, что теснились за спиной, нависали тёмной тучей, — и смотрел на эту безмолвную толпу. Смотрел на лица — грубые, обветренные, покрытые сетью морщин от солнца и ветра. Небритые, заросшие бородами, усталые, измождённые тяжёлым трудом и постоянной нуждой. Смотрел на их одежду — ношеную, многократно заштопанную, заплатанную, грязную от копоти и пыли. Смотрел на их руки — мозолистые, грубые, исцарапанные, покрытые шрамами от работы, с обломанными ногтями и потрескавшейся кожей.

Это были мои подданные. Люди, которыми мне предстояло править, за которых мне нести ответственность. Люди, которых нужно было защищать, кормить, вести за собой, делать их жизнь лучше — или хотя бы не хуже.

Но сейчас они ещё не видели во мне государя. Они видели только мальчика — слабого, беспомощного, чужого. Игрушку в руках бояр, марионетку, которую дёргают за ниточки, заставляя говорить и делать то, что нужно кукловодам. Они не ждали от меня ничего, не надеялись, не верили. Для них я был пустым местом, очередной фигурой на троне, которая ничего не изменит в их жизни.

Один из бояр — не разглядел кто именно, слишком много их толпилось за спиной — негромко кашлянул за моей спиной, намекая, что пора двигаться дальше. Покашливание было деликатным, но настойчивым. Пора возвращаться в покои, где меня ждёт обед, молитвы, тишина. Где меня можно будет засунуть обратно в клетку, где я не буду мешать взрослым заниматься настоящими делами — делить власть, строить планы, плести интриги.

Но я не двинулся с места. Продолжал стоять, вцепившись глазами в толпу, продолжал смотреть на эти тысячи лиц, на эту массу людей, что молча наблюдала за мной.

Глава 13

Я повернулся, оторвав взгляд от толпы, посмотрел на бояр, что толпились за мной и нависали тёмными громадами в шубах и кафтанах. Они ждали, когда я наконец сдвинусь с места, когда закончится это неловкое стояние на крыльце, когда можно будет вернуться к привычным делам. На их лицах читалось нетерпение, едва сдерживаемое раздражение. Им было неудобно стоять здесь, на виду у народа, под этими равнодушными взглядами.

Я медленно кивнул — знак, что готов идти дальше. Небольшое движение головы, едва заметное, но достаточное.

Бояре облегчённо вздохнули, расслабились, и двинулись к Грановитой палате. Шли быстро, торопливо, словно спешили уйти от этого места, от этих молчаливых свидетелей, от этого тяжёлого, давящего молчания. Шли так, будто за ними гнались, будто хотели поскорее оказаться за крепкими стенами, где можно снять маски приличия и заняться настоящими делами.

Я шёл в центре этого полукольца, маленький, незаметный, затерянный среди высоких фигур. Внезапно для всех, я вновь остановился.

Стоя в центре Соборной площади я ещё раз осмотрел толпу москвичей, что заполнила всё пространство от стен Успенского собора до Ивановской колокольни. Сейчас они стояли молча, боясь пропустить даже малую часть прохода государя, боясь моргнуть.

Апрельское солнце нещадно било в глаза, отражалось от золотых куполов ослепительными вспышками, от тающего снега — мокрыми бликами. Ветер трепал одежду. Холод пробирался под ткань, забирался под кожу, но я его почти не чувствовал. Тело работало так, как я настроил его за ночь в часовне — метаболизм замедлен, внутреннее тепло поддерживается, дискомфорт отключен.

Я глубоко вдохнул, набирая полные лёгкие весеннего московского воздуха — с привкусом дыма, конского навоза, талой воды, человеческого пота. Медленно выдохнул, контролируя каждую мышцу диафрагмы. Сосредоточился на голосовых связках, вспоминая жизни певцов, ораторов, проповедников — тех, кто умел заставить свой голос звучать так, чтобы его слышали сотни, тысячи людей без всяких усилителей.

Диафрагма — основа. Дыхание животом, глубокое, полное. Резонаторы — грудной, головной — использовать оба одновременно. Артикуляция чёткая, каждый звук на своём месте. Темп размеренный, паузы выдержанные.

Сорок лет опыта оперного певца из какой-то европейской страны —