Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Я решительно развернулся и вышел из тихой, намоленной часовни, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

В моих покоях было тихо и пусто. За окном уже брезжил рассвет — бледный, холодный, типичный для московского апреля. Я подошёл к нему широким, уверенным шагом и решительно взобравшись на каменные ступени, с лёгкостью снял раму. Холодный утренний воздух стремительно ворвался в натопленную комнату, ударил в лицо своей колючей свежестью, но я совершенно не почувствовал никакого дискомфорта. Моё тело было правильно настроено, сбалансировано и полностью готово к любым испытаниям.

Мои планы кардинально изменились за эту короткую ночь, что прошла с моего пробуждения в этом теле.

Я не буду пассивно ждать. Не буду трусливо прятаться по углам, не буду притворяться слабым и беспомощным ребёнком.

Я буду активно действовать. Прямо сейчас.

Но не так, как действовал исторический Иван в своё время. Не через кровавую, слепую опричнину, не через бессмысленный террор бояр, не через бесконечные казни и жестокие расправы над своими реальными и мнимыми противниками.

Я найду совершенно другой путь. Более эффективный, более тонкий и более надёжный.

Путь, который будет максимально использовать всё, что я знаю, всё, что я умею делать, все те сотни разнообразных жизней, что я прожил в разных телах, в разных веках и местах.

Я построю государство. Настоящее, сильное, централизованное государство, единое и монолитное, способное эффективно противостоять не только алчным боярам и властолюбивой церкви, но и многочисленным внешним врагам.

И для этого у меня теперь были все необходимые инструменты, все знания и навыки сотен людей, живших до меня. Я был их наследием. Я был их оружием.

Глава 9

Князь Василий Васильевич Шуйский сидел в приказной избе за широким дубовым столом, изрядно потёртым от времени и бесконечного использования по назначению, и смотрел на стопку бумаг перед собой, не читая их, не видя написанного. Глаза скользили по строчкам, но буквы не складывались в слова, слова не складывались в смыслы. Мысли были заняты другим — куда более важным, чем какие-то там прошения да жалобы.

Окна выходили во двор, где служилые люди сновали туда-сюда в непривычной суете, но всё же повседневные обязанности с людей никто не снимал — кто-то нёс вязанки дров к поварням, согнувшись под тяжестью, кто-то вёл лошадей на водопой, придерживая под уздцы взмыленных коней гонцов, что распространяли весть о смерти регентши по всей стране, кто-то просто стоял группами у стен и говорил об отравлении великой княгини, перебрасываясь негромкими словами.

Обычная дворцовая суета, та самая, что повторялась изо дня в день, из года в год, сегодня, наполнилась снующими повсюду клириками и воющими бабами. В ней чувствовалось напряжение, особое, осязаемое — то самое, что возникает, когда люди знают о смерти, но ещё не знают, что будет дальше, как повернётся колесо, кто окажется наверху, а кто — на плахе.

Василий Васильевич провёл ладонью по бороде — седой, длинной, тщательно ухоженной, такой, какая подобает первому боярину — и позволил себе усмехнуться. Губы дрогнули под усами, морщины у глаз углубились.

Литовская дева мертва.

Елена Васильевна Глинская, дочь выродка-перебежчика, племянница Мамая — вот кем она была на самом деле, несмотря на всю эту показную набожность и заигрывания с церковниками, несмотря на бесконечные службы и щедрые вклады в монастыри. Баба была хитрая, надо отдать ей должное. Сумела обвести вокруг пальца покойного Великого князя, сумела закружить ему голову своей молодостью и красотой, сумела родить наследника — не одного, а двух, для верности, — сумела после смерти мужа удержаться у власти целых пять лет. Хотя при живом муже с терема и не выглядывала. Кто бы ей дал приблизиться к государственным делам? Покойный князь первым не понял бы такого.

Пять долгих лет её терпели на троне Владимирского княжества, а всё из-за того, под кого она легла и перед кем раздвинула свои ноги.

Овчина-Телепнев-Оболенский.

Князь Иван Фёдорович, любовник покойной, красавчик писаный, боярин родовитый, конюшенный государев. Тот, кто стоял за спиной Елены все эти годы и позволял ей играть в княжну. Но это именно он решал всё на Москве — арестовывал неугодных, ссылал непокорных в дальние монастыри и остроги, душил несогласных в застенках, не оставляя следов.

Иван Фёдорович Бельский, дядя государев по матери, человек влиятельный и родовитый — в тюрьму, под надзор. Юрий Иванович родной брат покойного Великого князя, имевший наибольшие права на престол — в каменный мешок, где он сгнил заживо в собственных испражнениях и горе. Андрей Иванович, второй брат покойного князя — также убит в застенках, словно безродный пёс. Семён Фёдорович Бельский — еле успел бежать, после ареста Юрия Ивановича, чьим сторонником и был.

Список был длинным, очень длинным.

И в нём значились имена всех тех, кто посмел возразить Оболенским в союзе с Тучковыми, Телепневыми, Плещеевыми, Подгожиными, Морозовыми, родственниками малолетнего князя по матери, кто посмел напомнить им о духовной грамоте Василия Третьего, кто посмел сказать вслух то, что все знали, но боялись произнести — что она, литовская выскочка, дочь изменника, не имеет права управлять государством, обходя бояр старинных родов, назначенных самим Великим князем в опекуны малолетнего Ивана. Что она — женщина, а женщине не подобает править мужчинами, что негоже представителям старых родов прятаться за юбкой бабы. Что она — иноземка, а иноземке не подобает решать судьбы русской земли.

Но старомосковское нетитулованное боярство крепко взяло расползающуюся власть в свои руки и не желала отдавать её титулованным по древней крови аристократам. Они понимали, что с сильной централизованной властью, их влияние будет выше, чем при правление знатных удельных бояр, что думают в первую очередь о себе. И для придание своему правлению легитимности, они вывесили литовку словно знамя, при малолетнем государе.

Василий Васильевич достал из-под стопки бумаг свёрнутый лист — копию духовной грамоты, сделанную на смертном одре Великого Князя. Он знал её наизусть, каждое слово, каждую букву, но всё равно развернул и ещё раз пробежал глазами по строчкам, написанным дьяками со слов покойного князя.

«…Се азъ, многогрѣшный рабъ Божій Василій, приказываю дѣтей своихъ, Ивана и Юрья, своей княгинѣ Еленѣ. А вы бы, бояре мои и дворяне, и всѣ приказные люди, моей княгинѣ служили и прямили, а дѣтей бы моихъ блюли и берегли до ихъ возраста, какъ мнѣ служили. И живите межъ собой въ любви и въ совѣтѣ, а земли бы нашей въ покоѣ быти, а отъ недруговъ въ береженіи…»

Бояре.

Не