Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

— обречён. Его сотрут в порошок, обвинят во всех смертных грехах, отравят или просто зарежут в тёмном переходе, как собаку. Эти ястребы, что сейчас делят власть, не потерпят рядом со мной никого, кто мог бы стать моими глазами и ушами. Им нужен не государь, а безвольная кукла на троне, одинокая и запуганная.

Да и существуют ли вообще вокруг меня люди, с которыми можно иметь дела? Кто-то, кто не является ничтожным подхалимом, алчным глупцом или шпионом одного из боярских кланов? Вокруг меня — пустыня, населённая призраками и хищниками. Мне нужны не просто слуги, а соратники, но где их искать в этом серпентарии?

Кому я могу доверять?

Иван Юрьевич Шигона-Поджогин? Он мой дядька и изначально был человеком моего отца. Но отец мёртв. Кому он предан теперь? Мне, этому испуганному мальчику, в котором он только что увидел нечто чужое и пугающее? Памяти Василия Третьего? Своему клану, боярской верхушке как классу? Его верность — пока лишь предположение.

Аграфена Челяднина? Родная сестра Овчины, и он, по моим расчётам, ещё жив, но это ненадолго. Её судьба предрешена вместе с его. Она — ходячая проблема, живое напоминание о свергнутой партии. Держать её при себе — значит навлекать на себя гнев победителей.

Анна Стефановна? Бабушка из рода Глинских. Её поучения — прямой путь в монастырь, а не на трон. Она пыталась воспитывать во мне «правильные» ценности. Но что значит «правильно» в её понимании? Благочестие, смирение, покорность. Покорность и смирение её церкви, а не вере, что царит на Руси. С этим тоже нужно будет, что-то решать, не доводя до раскола.

Глинские? Мои дяди по материнской линии. Михаил и Юрий. Младшая, захудалая ветвь литовских князей, бежавшая на Русь за богатством, честью и властью. Они будут яростно бороться за регентство, за контроль надо мной — своим единственным козырем в борьбе с родовитой московской знатью. Но они чужаки, «литва». Их ненавидят все.

Шуйские? Древняя московская знать, знатная кровь, князья с незапамятных времён. Они смотрят на московский престол Владимирских князей, как на свою временно утерянную собственность. Они никогда не простят «выскочкам» вроде Глинских ту власть, которую те набрали при моих предшественниках. Они будут первыми, кто нанесёт удар. Нет, они уже нанесли первый удар и останавливаться не будут.

Бельские? Ещё один могущественный княжеский клан, вечно балансирующий между Шуйскими и Глинскими, как шакал между двумя дерущимися тиграми, в надежде урвать свой кусок, пока хищники рвут друг другу глотки.

Передо мной — не просто клубок змей. Это целое змеиное гнездо, кишащее, шипящее, где каждая гадина готова ужалить другую и каждая готова сожрать меня, если я проявлю хоть малейшую неосторожность или встану на их пути.

Как выжить?

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки, и уперся лбом в холодный, гладкий край аналоя. Деревянная поверхность, отполированная тысячами прикосновений, пахла воском и вечностью.

— Думай! Думай, как выжить!

Первое и главное: не показывать слабость. Ни на секунду. Ни слезинки на людях, ни одного испуганного взгляда. Бояре почуют слабость, как стая волков чует первую каплю крови. Они разорвут меня на части прежде, чем я успею вздохнуть. Нужно держаться, играть роль государя, погруженного в скорбь и благочестие. Царя всегда играют. Те, кто забывает об этом, заканчивают в подвале дома одного инженера или с шарфом на шее. Роль — моя броня.

Второе: найти союзников. Не временных попутчиков, а кого-то, кто будет предан лично мне, а не клану, не семье, не идее. Народ? Слишком опасно и непредсказуемо. Народная любовь — стихия, которая может вознести, а может и утопить. Мелкопоместные дворяне, служилые люди? Да, они могут помочь разобраться с боярами, но потом немедленно потребуют себе их освободившиеся места и привилегии. Станут новыми боярами, только еще более голодными. Церковь? Это такое же боярство, только в рясах, самостоятельное государство внутри государства, со своими интригами и интересами. Нет. Мне нужны личности. Люди, чьи интересы я смогу навсегда связать со своими.

— Думай!

Третье: не потерять себя. Не стать тем Иваном, которого помнит история. Сотни жизней научили меня выживать любой ценой. Но они же научили меня не доверять никому, видеть угрозу в каждом, действовать безжалостно, когда это необходимо. Я уже был тираном, был убийцей, был чудовищем во многих из своих прошлых жизней. Здесь, в этом жестоком веке, это кажется самым простым и надежным путем к выживанию. Что мешает мне стать им снова?

Ничто. Ничто не мешает.

Кроме… чего?

Кроме какого-то иррационального, глупого желания быть лучше. Кроме слабой, почти угасшей надежды, что хотя бы эта жизнь, возможно, последняя, может быть другой.

Смешно. После всего, что я пережил, после сотен рождений и смертей, после бесконечного кошмара в пустоте между мирами — я всё ещё на что-то надеюсь. Или это не надежда? Может, это просто животное упрямство? Отказ сдаться, отказ признать, что то чудовищное существо, забросившее меня сюда, победило? Что оно окончательно сломало меня, превратив в то, чем хотело видеть — ещё одного монстра в бесконечной череде перерождений?

Наверное, сейчас это неважно. Упрямство или надежда — всё равно. Главное — я буду бороться. Буду бороться, чтобы выжить. И буду бороться, чтобы остаться собой.

Одинокая лампада тихо мерцала перед иконами, выхватывая из темноты то позолоченный нимб Спаса, то его строгий, аскетичный, всевидящий лик. Тени дрожали на стенах, как живые, сплетаясь в причудливые узоры. Тяжёлый, сладковатый запах ладана щекотал ноздри, проникая, казалось, в самую кровь.

Я опустил голову, закрыл глаза. Притворился, что молюсь.

И начал планировать. Шаг за шагом. Ход за ходом. Первым делом — Шигона. Он — ключ. Его нужно проверить. И привязать к себе так крепко, чтобы он и помыслить не мог об измене. И я уже знал, как это сделать.

Глава 8

Я сидел на коленях и холод древнего каменного пола, едкий и пронизывающий, постепенно проникал сквозь тонкую ткань моих одежд, добирался до самых костей. Медленно, но неотвратимо, словно сама смерть подкрадывалась ко мне из стылых глубин земли. Лампада, подвешенная перед темными иконами, мерцала тревожным, рваным светом, отбрасывая дрожащие, причудливые тени на строгие лики святых. В этом переменчивом свете их черты оживали, превращаясь в призрачные, движущиеся маски, но я не смотрел на них. Всё моё внимание было обращено внутрь, туда, где в вязкой темноте сознания медленно клубились мысли, сменялись обрывочными видениями воспоминания, выстраивались и тут же рушились хрупкие планы — всё то, что осталось