Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Многие из тех, кто не знал военного дела в этих веках, не поняли бы. Они бы искали следы муштры, прусской вытяжки в струну. Но нет. Такая осанка, такая манера держать спину идеально прямой, а плечи расправленными, рождалась не на плацу. Она рождалась в седле. Это была выправка человека, который провел в походах и разъездах годы, для которого конь был продолжением его собственного тела. И даже стоя на каменных плитах дворцовых палат, он подсознательно сохранял баланс и осанку всадника.

Его взгляд быстро, оценивающе скользнул по мне — не пропустив ни дрожащих рук, вцепившихся в трон, ни босых ног на холодном полу — и остановился на рыдающей у моих колен Челядниной.

— Иди, Фёдоровна, иди. Княгине Анне ты сейчас нужнее. Она в большой кручине, ей ласка родная нужна. А государя мы сами управим.

Анна Стефановна Якшич. Сербская княжна. Бабушка Ивана. Ещё одна головная боль, ещё одна фигура на этой сложной шахматной доске. Та, кто искренне пыталась привить мне, ребёнку, правильные ценности, благочестие, любовь к книгам и святым писаниям, пока моя мать делила постель с фаворитом и рвалась к власти. Правильные, естественно, для неё, набожной вдовы, но совершенно бесполезные, если не вредные, для меня — для того, кем я собирался стать.

Шигона не просил. Он не предлагал. Он распоряжался, твёрдо верил, что имеет на это полное право. И в его голосе прозвучал холодный металл, который заставил умолкнуть даже хор профессиональных плакальщиц. Аграфена, судорожно икнув, поднялась с колен, тяжело опираясь на подлокотник моего кресла. Её лицо, красное, мокрое, отёкшее, в последний раз повернулось ко мне. В её глазах, сквозь пелену слёз и животного ужаса, я увидел отчаянную, безмолвную мольбу о защите. Она искала её во мне, в этом маленьком мальчике на огромном троне, искала подтверждения, что её мир не рухнул окончательно. Но я промолчал. Я отвел взгляд, устремив его вглубь палаты, на фигуру вошедшего Шигоны. Это был мой первый осознанный выбор в этой новой жизни. Выбор правителя, а не ребёнка.

Глава 7

Няньки, мамки, боярыни — весь этот скорбный женский мир, мгновение назад наполнявший комнату плачем и причитаниями, — теперь, ведомый твёрдой, как сталь, рукой Шигоны, потянулся к выходу. Они двигались послушно и притихше, словно стадо овец перед волкодавом, боясь встретиться взглядом с суровым воспитателем. Они уводили за собой совершенно обезумевшую, спотыкающуюся на каждом шаге и уже никого не узнающую Челяднину, чьи бессвязные вопли эхом отдавались в опустевших покоях. Палата стремительно пустела. Вместе с людьми из неё уходил и звук, оставляя после себя лишь густой, тяжёлый запах расплавленного воска от сотен оплывших свечей, терпкий дух ладана и тот особый, горьковато-сладкий, ни с чем не сравнимый привкус только что объявленной, ещё не осознанной до конца смерти, который, казалось, осел инеем на языке.

Мой первоначальный, инстинктивный порыв — тот, что был продиктован не холодной логикой, а смутными, детскими воспоминаниями этого тела, — позвать Овчину-Телепнева. Ивана Федоровича. Моего защитника. Единственного, кто мог своим громогласным басом и широкой, надежной спиной отогнать любые кошмары, будь то ночные тени в углах спальни или злые взгляды бояр. Но этот порыв, горячий и детский, рассыпался в прах, столкнувшись с гранитной плитой рациональности, привнесенной из тысяч других смертей.

Если мать мертва, отравлена, в чём я не сомневался ни на миг, то Овчина — живой труп. Лишь вопрос времени, причем очень недолгого. Политика, особенно в этом кровавом, неприкрытом виде, не прощает фаворитов, в одночасье потерявших своего всесильного покровителя. Связываться с ним сейчас — значит добровольно и с песней прыгать в ту же холодную, сырую могилу, которую для него уже, без всякого сомнения, торопливо роют Шуйские или Бельские. Мне нужно было не действие. Не отчаянный, бессмысленный рывок, который лишь ускорил бы мою собственную гибель. Мне нужно было время. Процессор в моей голове, перегруженный до критического состояния воспоминаниями сотен, тысяч чужих жизней, сгоревших дотла в горниле Существа, отчаянно требовал перезагрузки.

Я поднялся с кресла. Движение вышло резким, выверенным, совершенно не свойственным семилетнему мальчику. Шигона, до этого стоявший неподвижно, как гранитное изваяние у стены, замер, всем своим видом превратившись в натянутую тетиву. Вся его поза — широкие плечи, напряженная спина, цепкий взгляд из-под нависших бровей — говорила о том, что он готов ко всему. Он ждал детской реакции, единственно возможной в такой ситуации. Он думал, что я сейчас закричу, как любой другой ребёнок на моём месте. Потребую вернуть мать. Упаду в истерике на пол, отчаянно колотя кулачками по дубовым плахам, или просто потеряю сознание от ужаса и горя. Он ожидал реакции ребёнка, которого нужно утешать, успокаивать, брать на руки и баюкать, отвлекая от страшной правды.

— Шигона, — мой голос прозвучал удивительно спокойно в оглушающей тишине, разрезав её, как остро отточенный скальпель разрезает плоть. Холодный, чужой, без единой дрожащей ноты. Голос, в котором звучал металл. — Слушай мою волю.

Воспитатель вздрогнул. Не просто вздрогнул — он дёрнулся всем телом, будто его хлестнули невидимым кнутом. Обращение по фамилии, без привычного, теплого «дядька», без уменьшительно-ласкательного суффикса, которым это тело пользовалось всю свою недолгую жизнь, выбило его из колеи куда сильнее, чем сама весть о смерти государыни. Это был точный, рассчитанный удар под дых, в самое основание его привычной картины мира, где я был лишь опекаемым дитятей, а он — наставником и почти отцом.

— Вели кушанье поднять прямо в мою спальню. Взвар, хлеб и что там ещё по положено. Есть буду один.

Я сделал паузу, выдерживая её с точностью опытного актёра, глядя прямо в его глубоко посаженные, внезапно сузившиеся до игольных уколов глаза. Мне нужно было не просто отдать приказы — мне нужно было увидеть, как он их примет. Как отреагирует на следующий, самый важный.

— Сейчас я уйду в свою моленную. Буду молиться наедине за упокой души государыни-матери. До тех пор, пока всё к похоронам готово не будет, ко мне не входить. Кто бы ни пришёл — Шуйские, Бельские или сам митрополит Даниил — гнать в шею. Скажешь: государь в великой скорби с Богом беседует. Понял ли ты меня, Иван Юрьевич?

Дядька молчал, и эта секунда растянулась в вечность тяжелого, вязкого безмолвия. В его глазах, этих