Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Глава 17

Москва гудела. Всю седмицу ваий город, казалось, превратился в потревоженный улей циклопических размеров — он шумел, бурлил, кипел мириадами разговоров, спорами до хрипоты, яростными криками на перекрёстках. Люди, будто муравьи, собирались беспокойными кучками у резных папертей церквей, на гулких площадях, в тесных лавках, в чадящих, пропахших кислым квасом и жареным луком харчевнях — везде, где можно было остановиться, прислониться к стене и перекинуться словом с ближним. Если в первые дни после шествия государева разговоры были лишь о явленных им чудесах и об указах, на которых Боярская дума в полном составе, бледнея и крестясь, целовала крест, то теперь по всей столице гремел один и тот же вопрос: можно ли иноземцев убить или всё же нет.

Дебаты разгорались жаркие, яростные, порой переходящие в откровенную потасовку, где в ход шли не только кулаки, но и всё, что попадалось под руку. С одной стороны, напирали богобоязненные, — вроде бы душа человеческая у них имеется, как и у всякого христианина. Бог, Вседержитель наш, создал всех людей по образу и подобию своему, и лукавые немцы, и хитрые итальянцы, и гордые греки — все они божьи твари. Убивать их — грех, смертный, страшный грех, за который придётся держать ответ на Страшном суде перед грозным ликом самого Господа.

Но с другой стороны, подзуживали ревнители веры, это же еретики проклятые, латиняне, папежники, униаты, продавшие свои бессмертные души дьяволу за презренное золото и краткую земную власть! Они не признают истинной веры, искажают Священное Писание, поклоняются идолам и молятся не тому. Так может, и можно их извести, как нечисть всякую, как бесов во плоти? Тут и греха-то никакого не найдётся, а совсем даже наоборот — дело богоугодное, очищение святой земли Руси от скверны иноземной.

Споры шли ожесточённые, без малейшей надежды на компромисс или уступку. Седобородые старики, опираясь на посохи, приводили примеры из Священного Писания, цитировали по памяти древние тексты — кто-то точно, как по писаному, а кто и коверкая на свой лад, но все с одинаковым жаром и непоколебимой убеждённостью в собственной правоте.

Молодые горячились, размахивали руками, сверкали глазами, готовые схватиться за ножи и топоры прямо тут, на пыльной улице, лишь бы доказать свою правоту. Бабы, кутаясь в платки, причитали, мелко и часто крестились, голосили, что придёт беда неминучая, если кровь христианскую проливать начнут, пусть даже она и еретическая, латинская аль униатская. Лишь купцы, почесывая затылки, хмуро подсчитывали будущие убытки — после такой резни ни одного, и так редкого, иностранного гостя на Москву и калачом не заманишь, а торговля с Западом встанет на долгие годы.

Ныне же все иноземцы, сколько их ни было в Москве — искусные ремесленники, прославленные зодчие, учёные лекари, мастера самых разных специальностей, — укрылись за толстыми, неприступными стенами Кремля и вовсе не показывались в городе, боясь высунуть нос за кованые ворота. Сидели по щелям, в боярских хоромах и монастырских кельях, и отчаянно молились своим богам — кто на гулкой латыни, кто на гортанном немецком, кто на певучем греческом — дабы эта буря прошла мимо, дабы не вырезали их всех скопом в припадке дикого религиозного рвения.

А в сам город тем временем ежедневно и ежечасно стекались всё новые и новые толпы народа с окрестных земель — шли целыми деревнями, слободами и волостями. Шли пешком, полуголодные, в холоде и грязи, ехали на скрипучих телегах, запряжённых волами и тощими лошадёнками. С трудом пробиваясь по весенней распутице.

Бросали хозяйство, оставляли недоеную скотину на соседей, наспех заколачивали досками окна в избах и двигались к Москве — посмотреть на знамение Великого поста, приложиться к святому государю, помолиться вместе с ним за спасение всего мира. Дороги, ведущие к столице, были забиты до предела — обозы, казалось, тянулись бесконечными вереницами, люди шли сплошным, гудящим потоком, останавливаясь только на краткий ночлег под открытым небом, да и то не всегда. Многие шли круглые сутки, не зная усталости, подгоняемые одновременно и великим страхом, и великой надеждой.

Москва пухла от этого невероятного наплыва, раздувалась, как опара на дрожжах. Улицы и переулки переполнились до невозможности, превратившись в сплошное месиво из людей, повозок и скотины. Постоялые дворы были забиты под завязку, однако хозяева не сдавали втридорога, а наоборот с радостью пускали всякого. В харчевнях яблоку негде было упасть, а в церквях стояла такая давка, что не то что крест наложить, но и вздохнуть было трудно. Люди ночевали где придётся — в сараях, под рыночными навесами, а чаще всего просто на улицах, подстелив охапку соломы и укрывшись рогожами. Повсюду на мостовых пылали костры, над которыми в котлах варилась какая-то похлёбка, и люди, ещё вчера не знавшие друг друга, делились последним куском хлеба. Запахи в городе стояли чудовищные — смрад нечистот, стекавших по канавам, смешивался с дымом костров, потом тысяч тел и конским навозом, вися над Москвой густым, тошнотворным облаком. Но, казалось, никто не обращал на это внимания; все были поглощены одним — напряжённым, почти болезненным ожиданием.

Церковники, бояре, дворяне и дети боярские, кожей ощущая волны неприкрытой ненависти, с которой глядел на них простой люд, засуетились. Они принялись организовывать раздачу еды, вскрывая свои доверху набитые амбары, в которых хранили зерно, дожидаясь лучших цен. Главным было то, что все эти новоявленные столовые и пункты раздачи хлеба устраивались за Московским валом, как можно дальше от их роскошных подворий и церквей. Не объяви государь строжайшего запрета на убийство, — сами москвичи давно растерзали бы их ещё до прихода всех этих бесчисленных паломников.

Бояре, помимо вынужденной благотворительности, развили и другую, куда более привычную им бурную деятельность. С их подворий то и дело, вздымая тучи брызг, во все стороны отправлялись гонцы. Сами знатные вельможи, позабыв о спеси, скакали по окрестным деревням и сёлам, не жалея дорогих коней, загоняя их до смерти. Каждый род отчаянно тянул одеяло на себя — Шуйские, Бельские, Оболенские. Каждый спешил показать свою безграничную преданность государю, свою мнимую близость к нему, своё неоспоримое право быть рядом с малолетним Иваном. Всё изменилось в одночасье, и теперь любые его поручения, отданные перед уходом на молебен, выполнялись с невиданной, почти сверхъестественной скоростью и точностью.

Подвести итог затянувшейся и смертельно опасной дискуссии об иностранцах пришлось митрополиту Даниилу. Старый, многоопытный церковник, он прекрасно понимал, что ситуация балансирует на острие ножа, на грани катастрофы. Одно неверное слово, один неловкий жест — и