Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Мария Александровна Дубинина

– Это мы еще посмотрим.

Взгляд Сэй был не осуждающим, не насмешливым – строго говоря, никаким, но Хаято чувствовал в нем надежду. Кем бы ни была Сэй, кроме как куноичи из клана Мидзуно, долг крови не мог быть единственным, что привязывало ее к Ишинори.

– А…

– Больше никаких вопросов.

– Но…

– Спи.

– Я не…

Сэй взмахнула рукой, и Хаято успел увидеть серебристый порошок, осыпающийся в огонь, а потом глаза сами собой начали закрываться. Сэй натянула на лицо повязку, а дальше все растворилось в тумане.

Хаято снова стоял там, у заднего входа в клуб, куда сегодня собралась непривычно большая очередь. Проживая этот момент заново, Хаято мог заметить детали, ускользнувшие в первый раз, и подумать о том, о чем тогда просто не было времени подумать. Группа называлась «Принц тэнгу», о ней шептались девочки на переменах. Не популярные айдолы, чьи лица смотрят отовсюду, а простые ребята, горящие музыкой. Ишинори горел музыкой. Так получается?

В подворотне было неуютно и мрачно, металлические бачки для мусора сгрудились у забора. Хаято не стоило находиться здесь. Ярость затмила ему взор, затуманила разум. Чего он хотел добиться? Драки? О нем и так ходило немало тупых слухов. Тогда почему он здесь, прячется в тени капюшона толстовки?

Тот Хаято такими вопросами не задавался, зато задался этот. Возможно, им с Ишинори суждено было встретиться именно тут и именно так, как и во все их прошлые разы. Но кое-что изменилось, кое-что пошло не по сценарию.

– Эй! – услышал он свой голос. Хаято будто был собой и одновременно витал где-то в пустоте, как привидение. – Есть минутка? Надо кое-что обсудить.

Так бывало во сне, ничего удивительного, но никогда еще сны не были такими… настоящими.

– Я спешу, – ответил Ишинори, и его слова больше не казались Хаято надменными. Скорее уж в них угадывались тревога и легкая неуверенность. Он сказал так, потому что хотел скрыться побыстрее, а не потому что набивал себе цену.

«Откуда я тебя знаю?» – вот что они сказали друг другу прежде, чем прогремел взрыв. Никогда раньше Хаято так четко не осознавал, что видит перед собой друга, с которым их разделяли века обиды и недопонимания. Как будто им двоим наконец удалось открыть глаза и не только посмотреть друг на друга, но и увидеть. Но даже это не самое важное, что пришло к Хаято во сне-воспоминании.

Они с Ишинори умерли одновременно. Обжигающая волна, вырвавшаяся из здания, снесла их обоих, смяла и поглотила, не оставив ни единого шанса. Хаято всегда умирал первым и не знал, что происходило с Ишинори дальше, а накопившаяся злость не давала задать себе вопрос – почему так? Если это условие чего-то, чего Хаято еще не понимал, то, значит, они его нарушили? И вот Хаято здесь.

Хаято здесь. А Ишинори?

Он не понял, что за звук заставил его проснуться. Хаято вскинулся и едва не повалился на спину. От долго сидения в одном положении затекли мышцы, Ишинори все так же лежал на боку, устроив голову у него на коленях, и медленно, глубоко дышал. Беспокойный полусон-полуобморок перешел в целительный сон, может, под действием пилюли, может, от порошка, нокаутировавшего Хаято за секунды. Надо запомнить, что с Сэй лучше не ругаться, ведь в следующий раз она так же легко и быстро убьет его.

После того как действие порошка окончательно выветрилось, Хаято опустил взгляд на Ишинори, и от волнения вспотели ладони. Вдруг все эти его проблемы со здоровьем и с ки появились неспроста? Такой расслабленный, спокойный, с приоткрытыми губами и опущенными ресницами он безумно напоминал того ребенка, которого Хаято поклялся защищать. Тогда он не знал ни об оммёдо, ни о Фудзимикё, ни о том, что случится однажды весной. За полученный опыт приходится платить сожалениями.

Хаято потянулся к белоснежным волосам Ишинори и, помедлив секунду, осторожно отвел пряди от шеи. Еще одна тайна, которую Хаято всегда игнорировал, – что же там такого, что Ишинори так старательно прятал?

В тот момент, когда взгляду открылась татуировка, выбитая на белой коже и похожая на сложное переплетение разных символов, уходящих под волосы, Ишинори распахнул глаза. Еще даже не проснувшись до конца, он перехватил руку Хаято за запястье.

– Нет!

Только было поздно, и он это понимал.

Глава 27. Уродство, вылезшее наружу

– И что дальше? – спросил Хаято. Ишинори напряженно молчал. – Будешь делать загадочное и трагическое лицо? В этом еще есть смысл?

Хватка на запястье ослабла, Ишинори отпустил руку и сел, торопливо прикрывая шею волосами.

– Не находишь, что слишком много секретов для тебя одного? – продолжил давить Хаято. Возможно, сейчас самый лучший момент, чтобы проявить твердость.

– Просто забудь, что видел, – отозвался Ишинори. – Я прошу об этом не ради себя, а ради тебя.

– Ты боишься, – угадал Хаято. – Боишься!

– И что с того?!

Ишинори вдруг метнулся к нему и схватил за грудки, дернув вниз. Хаято от неожиданности прикусил язык.

– И что с того? – повторил Ишинори негромко, но с такой яростью, какой Хаято за ним не замечал. – В отличие от тебя, у меня хватает мозгов понять, когда стоит лезть напролом, а когда нет. Ты вообразить не можешь, на что способны люди из Фудзимикё! Если они придут на гору…

– …то встретят там не беззащитных детей, а опытного оммёдзи с учениками. Они же не чудовища какие-то, а люди. Хотя Куматани-сэнсэй справится даже с демонами из Ёми. Так чего ты заладил одно и то же? Тебе не нужно больше бояться и прятаться. Мы можем встретить угрозу вместе, и вот увидишь, это им придется убегать. Ну? Веришь мне?

Хаято сжал его плечи, ловя в нем отголоски своего собственного безумия. Точно так же он кидался на Ишинори поначалу, а тот лишь покорно пережидал вспышку, глядя ему в глаза. На таком расстоянии Хаято видел фиолетовые прожилки в серой радужке у самого зрачка – необычно и очень красиво.

– Так что это у тебя на шее? – спросил он, не дождавшись реакции.

Ишинори отпустил его одежду и отодвинулся, сев на пятки. В нем явно происходила нешуточная борьба, но он все же заговорил:

– Это мамин подарок. Я должен его сохранить.

– Подарок? Он не очень-то… привлекательный. То есть я не хочу сказать, что он тебя портит! – Хаято вскинул руки. – Просто впервые вижу, чтобы матери дарили