Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

— … а вообще жалко, — вдруг договорила Лера уже из полусна, тихо, без всякой защиты в голосе. — Красивая идея. Что любовь старше тела. Что можно… ну, вот так — уйти и остаться…

Дыхание её выровнялось на середине мысли. Она уснула быстро и глубоко: длинная неделя, слёзы и полтора бокала сделали своё. Я сидел, не шевелясь, чтобы не разбудить, и чувствовал, как у меня медленно стынет лицо.

* * *

Огонь работал, за окном наконец пошёл дождь, и у меня было сколько угодно времени на подумать.

Она не поверит. Вот главный итог вечера, сформулированный ею самой, в здравом уме, без подсказок: «особенно если предъявит сотню фактов». Все мои козыри — те девяносто девять деталей, которыми я собирался когда-нибудь доказать невозможное, — в её системе координат работали против меня. Чем точнее я буду доказывать, тем очевиднее для неё будет схема. Она двадцать лет строила бизнес в стране, где доверие — самый дорогой и самый воруемый актив. Её картина мира не дырявая. Она прочная и выстраданная, из правильных выводов до последнего винтика. В этом и беда: правильные выводы из правильного опыта закрывали именно ту дверь, в которую мне надо было постучать.

И я спросил себя честно, глядя в огонь: а сам-то ты готов? Вот прямо сейчас — разбудить и сказать: Лер, меня зовут Максим Викторов, я умер на Мальдивах год назад, тело, которое ты обнимаешь, принадлежало таксисту из Серпухова, и человек, в которого ты влюбилась, собран из двоих. Готов?

Я даже проиграл этот разговор до конца, по-максовски, как проигрывают сделку перед подписанием. Вариант первый: она смеётся, считает это затянувшейся шуткой, и мне приходится доказывать. Доказательства у меня есть — от кода сейфа на Пречистенке до давосских подробностей, — и каждое из них, по её же логике, будет ложиться в схему «сто фактов перед сто первой ложью». Чем убедительнее я буду, тем страшнее ей станет. Второй вариант: она верит. Сразу, сердцем, вопреки собственной картине мира. И что получает? Человека, которого разыскивает служба безопасности Каспаряна, наследство на миллиарды, войну, в которой её уже однажды пасли у офиса. Я своими руками переношу её из категории «женщина таксиста» в категорию «женщина Викторова», а у этой категории статистика выживания хуже. Оставался третий, самый честный: она не верит и не смеётся. Она просто уходит — от человека, который либо болен, либо врёт, и оба диагноза несовместимы с её жизнью.

Три варианта, и ни в одном из них ей не становится лучше, чем сейчас. Вот что останавливало меня по-настоящему — арифметика, привычная до отвращения: правда в моём исполнении пока была подарком, который дарят себе, а платит за него получатель.

С бабушкой вышло по-другому, возразил я себе. Бабушка приняла — «сердцем чуяла». Да. Но бабушка семьдесят лет прожила в мире, где домовой в сенях был реальнее налоговой инспекции, и переселение внука она положила на ту же полку, где у неё лежали вещие сны и заговорённая крапива. У Леры этой полки нет. Её полки собраны из аудитов и актов сверки, и класть туда меня — значит обрушить стеллаж.

Так что ответ был: нет. Пока — нет. И дело даже в другом. Страх — само собой, страхом меня не удивишь. Глубже страха лежал вопрос, на который я не находил ответа уже которую неделю: а что, собственно, я собираюсь ей открывать? Где в этой конструкции ложь, которую надо исповедовать?

Руки, которые она любит, — настоящие, с мозолями от настоящих ключей. Поступки — настоящие: сервис, бетон, мойка, люди, которых я вытаскивал по одному, — всё это делал я, вот этот, сидящий у камина. Слова, которые я ей говорю, — мои, я под каждым подпишусь любым из своих почерков. Смеётся она с человеком, который есть, и засыпает на его же плече. Единственное, чего в этой жизни нет, — строчки в базе данных, где написано, что Петров Геннадий Дмитриевич с определённой даты укомплектован другим содержимым. Выходит, имя — всего лишь упаковка, этикетка от банки, в которой давно живёт другой соус.

Хорошая попытка, Викторов, сказал я себе. Адвокат из тебя всегда был приличный. А теперь встань на её сторону и посмотри оттуда: она вправе знать, чью руку держит. Вправе — и точка, без моих оговорок про упаковку. Обещание над тёмным морем я давал не для того, чтобы потом переиграть его у камина, пока она спит.

Значит, так. Дверь не захлопнута — сегодня я, по крайней мере, выяснил, где она и как заперта. Просто я стою пока не с той стороны, и отмычки из ста фактов к этому замку не подходят. К этому замку вообще не подходят отмычки — только время. Однажды случится день, когда она узнает меня раньше объяснений, и объяснять останется мелочи. Я не знал, сколько до такого дня. Я знал только, что он не сегодня, и ещё — что торопить его нельзя: сорванная резьба не закручивается.

Лера вздохнула во сне и поплотнее устроилась на моём плече. Плечо затекло минут сорок назад. Я не пошевелился. В прошлой жизни у меня были переговорные победы, от которых звенело в ушах, и ни одна из них не требовала такой выдержки, как это затёкшее плечо. Дождь шёл, камин горел, и в доме площадью двести сорок квадратов правовое государство спало на моём плече, доверчиво и не подозревая, какие вопросы тут только что рассматривались.

Досидев огонь до углей, я перенёс её наверх. Она пробормотала что-то про накладную и не проснулась.

* * *

Проснулся я оттого, что солнце стояло выше положенного, а снизу доносился звук, которого я не слышал никогда: Лера напевала. Без слов, вполголоса, себе под нос — мелодию из вчерашнего фильма. Ту самую, под которую двадцать первый просмотр прошёл штатно.

Я посмотрел на часы и не поверил: девять сорок. Будильник — внутренний, безотказный, поднимавший меня в шесть тридцать при любых обстоятельствах обеих жизней, — сегодня не сработал. Проспал. Впервые за неделю, а если по-честному — впервые за год. Организм, выходит, провёл ночью какое-то своё заседание и вынес решение без меня.

Внизу пахло кофе. Лера стояла у плиты в своем халате, дирижировала туркой и мурлыкала. Услышав шаги, она обернулась:

— О. Воскрес. А я уж думала завтракать одна, как в лучшие годы.

— Почему не разбудила?

— Потому что ты спал как человек, впервые в жизни сдавший оружие. — Она разлила кофе