Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

телефоне и чувствовал, как макароны во мне превращаются в холодный балласт. Потому что я знал этого человека много лет и читал это выступление, как читают шахматную нотацию. Публика видела партнёра, который скорбел и обрёл надежду. Я видел игрока, который только что закрыл убыточную позицию и открыл новую. Полгода Артур доказывал миру, что я мёртв. С сегодняшнего вечера доказывать это стало невыгодно: бумага с «вероятно, выполнены самим» превращала каждый его следующий шаг к наследству в состав преступления. Значит, стратегия меняется на противоположную. Мёртвый Викторов перестал быть активом. Теперь дороже всего стоил живой — найденный тихо и первым.

Искать он будет так же, как делал всё: параллельно и без сантиментов. Публичный контур — заявления, «поисковые инициативы», интервью, может, даже награда за информацию, с него станется. И тихий контур: каналы доставки писем, почтовые штемпели, Катманду, посредники. Серик на Земляном Валу сидел в середине этой цепочки, и оставалось надеяться, что сидел глубоко. Дёргаться и предупреждать было нельзя: любое моё движение в ту сторону — стрелка на карте. Правило не поменялось: жить свою жизнь. Поменялась цена ошибки.

Чат «ВикторАвто» в этот вечер побил все рекорды: двести с лишним сообщений, опросы, ставки. Кто-то из водителей снова божился, что «лично возил человека, похожего на Викторова, в Шереметьево в декабре». Другой запостил старое фото яхты «Афродита» с подписью «а вот тут его видели в марте, инфа сотка». Я полистал этот фольклор с холодным исследовательским интересом. Толпа рождала ложные следы быстрее, чем любая контора по дезинформации, и на ближайшие недели это работало на меня: попробуй найди настоящую иголку в стоге, куда каждый день подбрасывают по ведру сувенирных.

Лера прислала: «Видел? Твой знакомый ожил. Пол-офиса обсуждает. Маша верит, Володя нет. А ты как думаешь, жив?»

Я смотрел на этот вопрос минуты полторы. Потом набрал: «Думаю, живее многих. Таких не так просто убить». Отправил и услышал, как это прозвучало. Каждое слово — правда. Вся фраза целиком — маскировка. Вот из этого материала, Лер, и сшита моя жизнь, и однажды я разложу перед тобой весь крой. Ответ пришёл через минуту: «Тоже так считаю. Спокойной ночи, философ» — и сердце.

Я вымыл тарелку и два часа лежал в темноте, слушая, как за стеной дядя Коля смотрит тот же выпуск новостей — телевизор у него работал на громкости «весь подъезд в курсе». Причастным было весело: миллиардер ожил. Один я знал, что миллиардер лежит на диване с пружиной под топпером и очень просит его не находить.

Захаров не позвонил. Это могло значить что угодно, и я выбрал трактовку «работает». С ней было проще уснуть.

* * *

За вещами на Ворошилова я поехал в пятницу вечером — забрать летнее, полить кактус, взять почту у Тамары Ильиничны, погулять с Бароном. План на вечер был исчерпывающий: пакет и лейка, десять минут делов, плюс прогулка с собакой.

Забегая вперёд: не получилось.

Двор встречал меня по-летнему. День отстоял жаркий, первый по-настоящему жаркий в июне, и теперь остывал: над гаражами висела рыжеватая пыль, у первого подъезда пахло политым асфальтом, пацанва наматывала круги на самокатах, и чей-то дед в майке поливал из шланга палисадник, прихватывая заодно тротуар и кота. Кот терпел. Вечер был из тех, за которые я, собственно, и держался за эту квартиру вопреки всем доводам безопасности.

«Крузер» я увидел от арки.

Чёрный, тонированный, с московскими номерами, он стоял напротив моего подъезда с работающим двигателем. Я узнал его раньше, чем прочитал номер, по посадке и по наглой аккуратности парковки. Он один во всём дворе был неуместен и не старался это скрыть. Сколько месяцев его не было? Считай, с зимы. Я сбавил шаг. Сердце работало ровно, и я отметил это с мрачным одобрением: началось.

Стекло водительской двери поехало вниз, когда мне оставалось шагов десять. Из салона пахнуло кондиционированным холодом и хорошим парфюмом.

Иван не изменился. Серое, без возраста, лицо, аккуратная стрижка, взгляд, который не давит и не отпускает. Он смотрел на меня секунды три, и я стоял под этим взглядом спокойно, по-соседски, как человек, вышедший за хлебом.

— Добрый вечер, Геннадий Дмитриевич, — сказал Иван. — А у нас к вам снова разговор.

Двор жил дальше: самокаты стрекотали, шланг шипел, дед прикрикнул на кота, кот стерпел и это. А я стоял и смотрел уже не на лицо — на фон. Тускло-стальную ауру Ивана я знал наизусть, она не менялась никогда: ни при слове «флешка», ни при пятидесяти тысячах долларов. Функция без эмоций, самое страшное, что я встречал в людях.

Сегодня внутри стали горело ярко-жёлтое, живое, и на языке у меня заиграли игристые пузырьки.

Азарт.

Глава 18

Секунды три я стоял и рассматривал его через опущенное стекло, а он рассматривал меня. Со стороны это выглядело, наверное, как встреча старых сослуживцев, которым лень здороваться. По существу шла разведка. Он оценивал, насколько я готов к разговору, а я слушал его фон и не верил своему языку: сквозь ровную сталь пробивалось жёлтое, живое, с игристыми пузырьками на вкус. За все наши встречи Иван фонил одинаково ровно — при слове «флешка», при пятидесяти тысячах долларов, при фотографии бабушкиной калитки. Аппетит у этой функции появился впервые, и меню я примерно представлял.

Бежать было некуда и незачем. Двор с двух сторон, за спиной подъезд, в руке пакет. Человек с пакетом убегать не должен, человек с пакетом должен интересоваться, зачем его отвлекают.

— Разговор так разговор, — сказал я. — Только недолго. У меня кактус не полит.

— Уложимся, — пообещал Иван.

Дверь он открыл сам — перегнулся через подлокотник и толкнул её мне навстречу. Приглашение без единого слова. Я мог остаться снаружи и разговаривать через окно, посреди двора, где меня знала каждая лавка. Вместо этого я сел. У чужого салона имелось преимущество, о котором Иван знать не мог: в замкнутом пространстве эмоции собеседника копятся и стоят плотно, как пар в парилке. Читать их можно без усилия, почти лёжа. Если уж тебя собрались допрашивать, выбирай для допроса аквариум поменьше.

В салоне держался кондиционерный холод, градусов восемнадцать. Чистота была операционная: коврики без соринки, на панели пусто, в подстаканнике стояла бутылка воды с нетронутой плёнкой на крышке. Люди с такими машинами обычно живут в них по полсуток. Эта выглядела так, будто в ней вообще никто не жил. Подходящая машина для Ивана, если подумать.

— Вы ведь в курсе последних событий, — сказал он.

Вопросительной интонации