Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

— Оплата как выглядела?

— Он отдал карту и назвал лимит. Снимете миллион — ваш, сказал. Дальше вы знаете лучше меня, ваши люди мне это зимой в картинках показывали.

— Он с вами после этого связывался?

— Зачем? — Я пожал плечами. — Пакет доставлен, карта сдохла. Я для него расходник, вроде конверта. Конвертам не перезванивают.

— Куда он пошёл, когда вы расстались?

— Не смотрел. Я на карту смотрел. Когда тебе в руки падает миллион, зеркала перестают существовать. Все.

— Вернёмся к кепке. — Иван перелистнул назад. — Козырёк какой? Прямой, гнутый?

— Гнутый. И потёртый по канту. Кепка ношеная была, своя, притёртая к голове. В новых кепках люди выглядят как в чужих, а эта сидела как влитая.

— Логотип?

— Если и был, то спереди, а спереди я его видел секунды. Он же в основном рядом сидел, я ему в профиль смотрел. В профиль кепка и кепка.

— По фотографии узнать сможете?

— Кепку узнаю сразу, — пообещал я. — С лицом сложнее, но постараюсь.

— Я пришлю подборку. — Он закрыл блокнот, надел резинку. Щелчок вышел сухой, канцелярский, и на нём разговор мог бы кончиться, но Иван развернулся ко мне целиком. — И ещё, Геннадий Дмитриевич. Руководство назначило вознаграждение за информацию. Пока внутреннее, до всяких публичных объявлений. Сумма такая, что вам хватило бы на второй сервис. С ангаром.

Про ангар он вставил со значением. Про стройку он знал, разумеется, и хотел, чтобы я знал, что он знает.

— У меня и с первым забот выше крыши, — сказал я. — Но за предложение спасибо. Буду вспоминать усерднее.

— Вспоминайте. — Он протянул визитку: белый прямоугольник, номер, больше ничего. — Детали всплывают на третьи сутки. Проверено практикой.

Я взял визитку двумя пальцами, как берут чужой анализ. В прошлый его визит финалом шёл дедлайн до пятницы, в позапрошлый — фотография калитки. Сегодня финалом шли деньги. По классике вербовки следом полагался крючок пострашнее, и мне очень хотелось верить, что до этой главы методички мы с Иваном доберёмся нескоро.

— Хорошего вечера, Геннадий Дмитриевич, — сказал он. — Кактусу привет.

Шутка. Иван пошутил. Я отметил это как отдельное событие недели и вышел из холода в тёплый вечер. Дверь за мной закрылась с дорогим глухим звуком. Крузер тронулся мягко, прополз мимо палисадника и растворился в арке. Двор жил дальше: дед долил палисадник и перешёл на тротуар, кот терпел, пацаны на самокатах пронеслись мимо, едва разминувшись с почтальоншей. Я стоял с визиткой в руке и слушал, как остывает во мне чужой азарт. Эмоции держатся в салоне минут сорок. Интересно, сколько провисит в его машине медный привкус моего вранья и умеет ли Иван читать такие следы без всякого интерфейса, одним стажем.

* * *

У подъезда меня перехватил Валерьич. Он высунулся из своего окна на первом этаже по пояс, с сигаретой, и проводил Крузер взглядом опытного диспетчера.

— Ген, — сказал он. — Эти московские к тебе зимой уже приезжали. Я номера запомнил.

— Знакомые, — сказал я. — По работе.

— Работа у тебя интересная стала. — Валерьич затянулся. — Ты, если что, стучи мне в окно. Я хоть и на колёсах, но ору громко. Весь двор сбежится.

Я пообещал стучать. Смешного тут было мало, если разобраться: за меня только что вписался человек, у которого из вооружения имелись сигареты и голос. В прошлой жизни моя охрана стоила два миллиона в месяц и в критический момент не спасла даже мой акваланг.

В квартире я первым делом занялся бытом, потому что руки просили простого. Полил кактус, который за время моего отсутствия даже не заметил моего отсутствия. Собрал в пакет летние футболки. Вытащил из ящика почту: две квитанции, реклама окон и листовка кандидата в депутаты с лицом честного человека. Листовку я изучил дольше квитанций — после Дроздова у меня к депутатским лицам появился исследовательский интерес.

Мысль догнала меня над пакетом с футболками, как догоняет забытая дома вещь — на полпути и с размаху. Я дал им человека. Человека начнут искать. Возьмут камеры возле места, где он якобы подошёл ко мне, отмотают нужную дату, прогонят по всем ракурсам. Записи в аэропортах хранятся долго, а доступ у службы Каспаряна купленный и отлаженный. Они отсмотрят день посекундно, и кепки с серой курткой там не окажется. Сколько живёт фантом до первой сверки с плёнкой? Месяц? Два?

Дальше мысль пошла разветвляться, как ей и положено. Ракурсов на аэропортовой стоянке десятки, но человек в кепке с гнутым козырьком на них теоретически возможен: кепок в стране миллионы, вечер, толпа прилетевших. Дать точное совпадение ни одна камера не сможет, зато и опровергнуть меня начисто ей будет трудно. Я специально не назвал точку посадки метром в метр — «на стоянке» растягивается на гектар. Фантом получил запас хода. Небольшой, но получил.

За стенкой завёлся телевизор дяди Коли, и сквозь бетон поплыл голос диктора, рассказывающего про посадку зерновых. Полгода назад этот звук меня бесил. Сегодня он звучал как гимн нормальной жизни: у людей зерновые, надои и прогноз на выходные, и никто из них не диктовал сегодня приметы выдуманного человека под запись.

Я аккуратно сложил футболки и завязал пакет.

* * *

За Бароном я зашёл в девятом часу. Тамара Ильинична открыла в халате и с полотенцем на плече, из кухни доносился запах жареного лука.

— Гулять? — обрадовалась она. — Забирай, забирай. Он с обеда у двери дежурит, изверг. Ген, ты чего серый такой? Кормят тебя там, в Москве?

— Кормят, — сказал я. — Завтра вообще к родне отца еду.

— Батюшки. — Она прижала полотенце к груди. — Костюм есть?

— Рубашка есть. Белая.

— Погладь, — велела Тамара Ильинична строго и вручила мне поводок вместе с ключами. — Зайдёшь потом — оладьи будут, я тесто уже поставила.

— Тамара Ильинична, мне до завтра влезать надо. В рубашку.

— Два оладья ещё никого из рубашки не выселили, — отрезала она и закрыла дверь раньше, чем я придумал возражение.

Барон вылетел на площадку жёлтым тёплым снарядом, и мир выключился. В радиусе его хвоста интерфейс замолкает целиком: гаснут ауры двора, стихает шлейф Ивана, из головы уходит блокнот с кавычками. Раньше я думал, что это собака глушит сигнал. Теперь я думаю, что она просто вещает громче всех на единственной волне, где нет вранья. Мы вышли за гаражи, на пустырь, и я дал ему обнюхать все четыре куста в порядке строгой очереди.

Тишина работала как декомпрессия. Водолазам нельзя всплывать резко, иначе кровь закипает пузырями. Мне после таких разговоров нельзя сразу к людям.

С Каспаряном мы когда-то строили этот