Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

* * *

Ужинать после Тамары Андреевны было физически невозможно, и мы даже пробовать не стали. Лера переоделась в серое худи, я растопил камин, и мы устроились на ковре с чаем разбирать полёты.

— Ты видел её лицо на желтках? — Лера грела ладони о свою кружку… точнее, держала кружку на колене и смотрела в огонь. — Я неделю к этим желткам готовилась. У меня в заметках телефона конспект: желтки, Мартин Иден, хвалить конкретно. Как перед госэкзаменом, честное слово.

— Ты сдала экстерном. Она мне на кухне сказала, что ты хорошая и чтоб я держался.

— А ты что?

— А я держусь. — Я подбросил полено. — Обеими руками.

Огонь взялся за берёзу всерьёз, по комнате поплыло сухое тепло. Лера подтянула колени к подбородку и какое-то время смотрела в пламя молча.

— Знаешь, что меня сегодня зацепило? — сказала она. — Альбом. Фотография эта, где твой отец молодой. Я ведь выросла без такого: у нас дома альбомов не водилось, отец считал сентиментальность потерей времени. Все его фотографии остались на рабочих пропусках. — Она усмехнулась краем губ. — А тут сидит семья, передаёт по кругу свои восьмидесятые, спорит, какой это год.

Я обнял её за плечи и промолчал, потому что говорить в такие моменты умеют дураки и тамады. По языку у меня растекалась карамель, медленная, долгая. Своя, между прочим. Без интерфейса.

Наверх мы поднялись рано. Дальше был вечер из тех, о которыми делиться ни с кем нельзя, и где-то на исходе его Лера лежала щекой на моём плече и водила пальцем по шраму на предплечье — велосипед «Кама», двенадцать лет, чужое детство, ставшее моим.

— Ген, — сказала она сонно. — Объясни мне одну вещь. Как у тебя получается угадывать, чего я хочу? Раньше, чем я сама успеваю понять. Каждый раз.

— Угадывать тут нечего, Лер. Я на тебя смотрю не отрываясь и там всё написано крупным шрифтом.

Она затихла, и через минуту дыхание её выровнялось. Я лежал и слушал дом: тикали часы на первом этаже, остывал камин, где-то за окном прошуршала по гравию машина охраны. Спать не хотелось совершенно, и голова, оставшись без присмотра, занялась любимым делом — пошла раскладывать пасьянсы.

Она разложила Ивана с его блокнотом. Разложила Каспаряна перед камерами. Разложила подборку фотографий, которая прилетит мне на днях, и вознаграждение размером с ангар. А потом, между делом, без предупреждения, в темноте сама собой дописалась строчка. Короткая, летящим росчерком, я почти видел её на бумаге.

Я полежал, рассматривая эту строчку изнутри, как рассматривают чужую вещь, забытую в твоей машине. Потом осторожно, чтобы не разбудить Леру, улыбнулся в потолок. Идея пришла целиком, готовая, с адресом и подписью. С понедельника у меня появлялось новое хобби, и о нём я не собирался рассказывать никому. Даже Барону.

Глава 20

Воскресенье мы проспали, проели, прогулялись до пруда, и я запретил себе думать о делах до понедельника. Запрет продержался до вечера воскресенья, что для моих запретов рекорд.

В понедельник Лера уехала в семь сорок. Я стоял у окна с кофе и смотрел, как её машина выкатывается за ворота, а следом, выдержав дистанцию, пристраивается «Камри» Володи. Дом затих. Большой чужой дом, который с субботы полагалось называть домом без оговорок, и в котором я впервые оставался один на целый день.

Новое хобби ждало меня со вчерашней ночи.

Из принтера в кабинете я вытащил десяток листов, устроился за столом и положил перед собой ручку. Обычную шариковую, для разминки. Рука помнила. Это было главное открытие ещё зимой, когда я писал первые письма: моторика Викторова хранилась во мне отдельно от тела, как файл на внешнем диске. Требовалось только восстановить соединение.

Я снова начал с отдельных букв, по старой методике. «М» с широким первым махом — двадцать повторений. Строчная «д» с петлёй вниз, которую школьная учительница называла «поросячьим хвостиком», — двадцать повторений. Заглавная «В», у которой верхняя петля всегда выходила крупнее нижней, потому что двадцатилетний Максим решил однажды, что так подпись смотрится увереннее, и за тридцать лет привычка вросла в кость. Лист заполнялся рядами букв, как прописи первоклассника, если бывают первоклассники с почерком покойного миллиардера.

К третьему листу пошли связки. К пятому — слова. «Активы». «Совет». «Благотворительность». Рука Гены сопротивлялась всё слабее и к седьмому листу сдалась совсем: строчки полетели ровно, с наклоном вправо и с небрежностью на концах слов, которую эксперт-почерковед в своём заключении назвал «устойчивым признаком беглого письма». Приятно, когда твою работу ценят специалисты, пусть и нанятые тебя топить.

Между четвёртым листом и пятым меня унесло в нулевые года. Первый серьёзный контракт, нотариальная контора в подвале на Сретенке, и я, только переступивший двадцатилетний порог, репетирую подпись на салфетке, потому что вдруг испугался, что рука дрогнет при свидетелях. Нотариус тогда посмотрел на мои салфетки и сказал: «Молодой человек, подпись — это не картина. Подпись — это привычка бояться одинаково». Я запомнил формулировку на всю жизнь и, как выяснилось, на следующую тоже. Рука, которой я сейчас выводил петли, боялась ровно так же. Значит, подпись выйдет подлинная.

Заодно я держал в голове и техническую сторону вопроса. Почерк живёт: за год у человека плывут связки, меняется нажим, устаёт рука. Письма «из уединения» обязаны были отличаться от офисных образцов Викторова ровно настолько, насколько отличается человек, год просидевший в горах, от человека между двумя совещаниями. Чуть медленнее темп, чуть свободнее строка. Эту поправку я вносил сознательно, как вносят поправку на ветер.

На восьмом листе я остановился, потому что в тишине кабинета вдруг услышал себя со стороны. Сижу за её столом. В её доме, куда меня позавчера позвали жить. Тренирую почерк человека, о существовании которого она не знает, для операции, о которой она не узнает. В субботу я обещал себе, что вранья в этом доме будет становиться меньше. С понедельника оно прибавилось на восемь листов.

«Это почта, — сказал внутри Макс. — Обыкновенная деловая переписка. Человек пишет коллегам, просит перевести деньги на благотворительность. Святое дело».

«Ага, — сказал Гена. — Вот ей так и объяснишь. Человек пишет. Покойный. Твоей рукой. За её столом».

Спор я прекратил административным решением, потому что оба были правы, а работать надо. Компромисс вышел такой: черновики уничтожаются сразу, стол протирается, и в этом доме больше никаких тренировок. Сегодня — исключение по производственной необходимости.

Листы я сжёг в камине, все десять, по одному. Горели они быстро и охотно, пепел я разворошил