Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

кочергой до полной нечитаемости. Со стороны, наверное, выглядело готично: десять утра, солнце, мужик в трусах жжёт бумаги в камине загородного дома. Хорошо, что этого никто не видел.

* * *

Дальше требовалась матчасть. Я открыл ноутбук, поднял VPN, поверх него прокси — привычка… точнее, выучка последних месяцев, не раз спасавшая мне нервы, — и полез изучать, на чём пишут люди, живущие в Гималаях.

Ответ нашёлся за несколько минут и назывался красиво: бумага локта. Ручное литьё, кустарные мастерские, делается из коры горного кустарника, идёт на письма, свитки и туристические блокноты по всему Непалу. Фактура неровная, с волокнами, цвет от сливочного до серого. Для человека, удалившегося от мира в район Катманду, писать на такой бумаге было так же естественно, как для серпуховского таксиста — на листке из тетради в клетку.

Попутно я освежил географию легенды. Почтамт Катманду, район Тамель с его лавками для туристов, пара монастырей в долине, до которых добираются автобусом. Всё это следовало держать в голове не для письма — в письме никакой конкретики быть не могло, — а на случай, если однажды придётся отвечать на вопросы человека, побывавшего там лично. У Каспаряна в аппарате работал минимум один альпинист, я сам подписывал ему отпуска под восьмитысячники. Деталь из разряда «никогда не пригодится», но именно такие детали в моём положении и решали.

Первые письма я писал на плотной финской бумаге, купленной в канцелярском на Ворошилова, и задним числом это была недоработка: финская бумага в Гималаях смотрится как смокинг в бане. Пронесло — экспертиза смотрела на почерк, на бумагу никто внимания не обратил. Второй раз полагаться на везение я не собирался. Легенда любит фактуру, фактура делается из мелочей.

Маркетплейс выдал искомое с четвёртой попытки: «Бумага lokta ручной работы, Непал, А4, для каллиграфии и приглашений, 10 листов». Продавец из Москвы, доставка завтра в пункт выдачи. Я оформил заказ и полюбовался на цену: за десять листов кустарной коры с меня взяли как за пачку офисной на пять тысяч листов. Аутентичность всегда шла с наценкой, это я помнил ещё по прошлой жизни.

Довеском алгоритм рекомендаций немедленно предложил мне благовония, молитвенные флажки и поющую чашу со скидкой. Машина решила, что я ушёл в монахи. Знала бы она, насколько угадала: по документам, гуляющим сейчас по московским судам, я именно что монах, только очень требовательный к комфорту.

* * *

После обеда я вышел на связь с миром, потому что мир без присмотра начинал нервничать.

Толян отчитался бодро. Каркас стоял, Крылов удерживал опережение, ворота на большой пролёт обещали привезти в четверг.

— И это, шеф. Лексус приезжал, который на мойку записывался. С конторы этой, «АвтоЛайн».

— Помыли?

— По высшему разряду. Мужик ходил вокруг, вопросы задавал: чё почём, какая проходимость, довольны ли люди. Мишка ему устроил экскурсию, как ты учил: всё показал, ничего лишнего не сказал. Счёт выставили полный, без скидок. Он, по-моему, даже расстроился, что придраться не к чему.

— Пусть привыкает. Ты ему визитку дал?

— Дал. Он её так брал, будто мы ему повестку вручаем. — Толян хохотнул. — Дальше по хозяйству. Оля выложила ролик про кузовной, тот «Пассат» на стапеле, до и после. Три тысячи просмотров за сутки, из Тулы уже звонили записываться. Гриша ходит именинником, Саня сказал, что если так пойдёт, он жене наконец про свою зарплату правду расскажет.

— Пусть не торопится. Правда про зарплату — решение необратимое.

— Я ему примерно так и объяснил. — В трубке звякнуло железо, Толян на ходу что-то переставил. — Мишка вчера учудил, кстати. Клиент на «Солярисе» стал спорить, что мы ему лишнюю работу навязываем. Мишка молча вынес ему старую втулку, положил на ладонь и говорит: понюхайте. Тот понюхал, скривился и заплатил. Я даже не знал, что втулки нюхают.

— Их и не нюхают. Это называется работа с возражениями.

— Во-во. Растёт пацан. — Толян помолчал секунду и добавил другим тоном: — Слушай, ещё момент. Серёга спрашивает, можно ли ему в субботу отгул. Там в общем… в общем мутная история… у Люды теплица рухнула, она ему список прислала и слёзно просила помощи. Со смайликами.

— Теплица — это серьёзно, — сказал я. — Отпускай. Только скажи, что в понедельник как штык, чтоб на работе был.

Ройтман позвонил сам, в шестом часу, и по заставке его голоса — суховатой, без гурманских пауз — я понял, что новости у него рабочие.

— По разделу движемся, оценщики запросили документы «Драйв-Сервиса», там началась предсказуемая волокита. Елена держится хорошо, Лиза сдала четверть на четвёрки, год закрыла. Это была светлая часть, Геннадий. Теперь тёмная, короткая: Дроздов молчит.

— Совсем?

— Абсолютно. Голосовых нет, звонков через родню нет, людей с букетами возле нотариусов нет. Тишина в исполнении человека, который не умел молчать до десяти вечера. — Ройтман помолчал. — Тишина в его исполнении настораживает меня сильнее скандалов. Скандал я приобщаю к делу, а тишину к делу не подошьёшь. Присматривайте за своим хозяйством, Геннадий. И за собой.

— Присматриваю. У меня теперь и двор с камерой.

— Двор с камерой — это хорошо, — сказал Ройтман без иронии. — Я в своей практике знал случаи, когда двор с камерой стоил роты охраны. До связи.

Про автобазу за старым мясокомбинатом я не знал по-прежнему ничего. Знал бы — вечер прошёл бы иначе.

Закрыла телефонный день бабушка. Она позвонила в семь, по своему вечернему графику, после полива, и с ходу взяла быка за рога:

— Ну? Смотрели?

— Смотрели, бабуль. Всё сдали, приняты в семью единогласно.

— Я и не сомневалась. — В трубке было слышно, как Маркиз требует ужин с настойчивостью коллектора. — Кыш, обжора… Геночка, а тётка эта, воронежская, она из каких? Строгая?

— Библиотекарь. Сорок лет стажа.

— Ох ты ж. — Бабушка помолчала с уважением. — Библиотекари, они насквозь видят, у них работа такая: по обложке — в душу. Понравились?

— Кажется, да. Она велела мне отличать допрос от любви.

— Умная женщина, — заключила бабушка. — Вы вот что. Вы теперь ко мне вдвоём давайте, нечего по Москвам сидеть. Клубника вот-вот пойдёт, я твоей Лере первую грядку покажу. А в целом, порядок тут у нас.

— Порядок, бабуль, это хорошо. Скоро приедем.

Я убрал телефон и посидел, улыбаясь в пустой кухне. Конспирация в исполнении бабушки выглядела как игра в шпионов на печке, но работала между тем безотказно: её дом остался единственной точкой на карте, где я мог говорить всё. Пожалуй, самой защищённой переговорной в моей жизни.

* * *

Лера вернулась в восьмом часу, я как раз довёл до ума ужин: паста, соус