Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

уже знал часть правды и делал выводы сам, используя свои средства. Итог его выводов вы взрывали позавчера, — он положил руки на стол. — Империя стреляла в вас задолго до вашего рождения, Илья Григорьевич. Этого не исправить. Я могу одно, не дать ей выстрелить снова. Этим я и занимаюсь, как именно, вы наблюдали утром.

— Люди, которые проектировали, — сказал я. — Они не все умерли со старым Государем. Васнецов поднимает черновики из того же архива и знает, где лежат. Что с ними будет?

— После, — сказал он. — Сейчас они мне нужны считающими, считать, кроме них, некому. Это грязная логика, я знаю. Другой у меня для вас нет.

— Последнее. Кто ещё знает про программу? Полный список.

— Серебряный, — сказал он. — Теперь вы. Всё. Радулов знает часть и достраивает в мозгу остальное. Ваша мать ничего не знает, и я прошу вас держать это при себе при любых разговорах на седьмом этаже, её память сейчас не выдержит и меньшего.

Мы помолчали. Я думал о том, что за эту неделю слово «проект» произносили при мне трижды, Радулов о своей машине, Васнецов о своём черновике, Император об «Ответе на Пакт». Три проекта, три поколения считающих людей, и в основании каждого лежал один и тот же принцип. Разница была только в упаковке.

Спрашивать дальше было нечего, он ответил на всё, включая то, о чём я не спросил. Сын человека, который собрал моих родителей на бумаге, сидел напротив и просил меня спасти его город. Я встал.

— Разрешите идти, Государь. У меня сорок восемь часов.

— Идите, — я был уже у двери, когда он добавил, тем же ровным тоном: — Ваша мать в этом здании. Вы были у неё лишь один раз за неделю. Сходите. Это не приказ.

Я кивнул и вышел.

Верить Громову на слово я не стал. Не из недоверия к профессору, а из привычки. Цифра, которую я не проверил руками, для меня не цифра. Руки на этот раз были чужие, Тарасова и Зиновьевой, работали они по телемосту.

К двум часам дня на манеже развернули контрольную палату, двенадцать пациентов новой волны, все слабоодарённые, с падающим фоном, в сознании и все с подписанным согласием.

Согласие я потребовал отдельным пунктом, и Тарасов собрал двенадцать подписей за сорок минут, доложив, что отказников нет, один из двенадцати, пожарный со сломанной Искрой огня, спросил только, можно ли его записать первым.

Протокол я продиктовал сам, синтетические Слёзы в максимально допустимой дозе, повторное введение по схеме, замер астрального фона каждые тридцать минут. Зиновьева мерила лично, гильдейским измерителем, с записью в два журнала.

Первый час дал надежду.

— Командир, работает! — Тарасов в эфире ожил, я давно не слышал у него этого голоса. — Фон пошёл вверх у всех двенадцати! Сатурация растёт, у троих спала температура, пацан с четвёртой койки попросил есть! Слышишь, командир? Есть попросил!

— Слышу. Не гони. Делай замеры по схеме.

Два часа мы жили хорошо. Фон стоял высоко, клиника светлела, Тарасов сыпал докладами, и даже Зиновьева, обязанная сомневаться по должности, к четвёртому измерению диктовала цифры почти весело, что для неё было неслыханно.

К шести вечера всё кончилось.

— Пятый замер, — Зиновьева читала ровно, я всё понял до цифр. — Фон снижается. У всех двенадцати. Скорость падения… — она перепроверила, я слышал, как щёлкает измеритель. — Скорость падения вдвое выше фоновой. Илья, они падают вдвое быстрее исходного темпа. Мы их разогнали.

Лена уже кивала:

— Над манежем стягивается. Три точки, может, четыре. Они пришли на свет, Илья. Мы подняли людям фон, и их стало лучше видно.

Шестое измерение Зиновьева закрывала уже без комментариев, диктовала голые цифры, и под конец добавила одно, для протокола: «Прошу зафиксировать. Ухудшения относительно фона до пробы нет ни у кого. Мы не навредили».

К восьми вечера все двенадцать вернулись к исходным цифрам. Единственное утешение за день, препарат не навредил, он просто ушёл в дыру. Тарасов в эфире долго молчал. Сказал только, «Понял. Снимаю палату», и по голосу его было ясно, что два часа надежды он мне ещё припомнит.

Громов и Васнецов не врали. Итог пробы я записал в журнал одной строкой, синтетика, это вода в дырявое ведро, машина реагирует на подкормку усилением отбора.

В девять я отзвонился Государю, как обещал, подтверждая выводы Громова, синтетика на дистанции не работает, продолжать её как поддержку, ставку на неё не делать. Он выслушал, сказал «принято» и одно лишнее слово: «Жаль». По этому слову было слышно, что свои сорок восемь часов он считает так же, как я.

Грач дождался, пока я допишу журнал, и добил остальное цифрами:

— Считаю вслух, чтобы не было иллюзий. Держать город на синтетике при таком расходе означает объемы производства, которых не набрать и за год, я запросил у Громова мощности. Вывод прежний, нужен концентрат другого порядка, на порядки плотнее. Такой концентрат в природе существует, вопрос только в источнике, — он поджал губу. — И ответ на этот вопрос сегодня уже лежал на столе у Государя. Я не предполагаю, Илья. Я констатирую, что предложат другие, послезавтра, с цифрами не хуже моих.

На седьмой этаж я поднялся между пробой и ночными сводками, потому что понял, что другого времени не будет.

Сестра на посту встала мне навстречу и заговорила шёпотом, хотя коридор был пуст:

— Илья Григорьевич, хорошо, что вы пришли. Она не спит третью ночь. Засыпает на час и просыпается с криком, мы предлагали снотворное, отказывается. Говорит, под снотворным это досмотрится до конца, а она не хочет до конца.

Анна сидела у окна без книги. Дочитанный Чехов лежал на тумбочке, руки её лежали на коленях, она обернулась на звук открываемой двери спокойно.

— А, Илья, — сказала она. — Заходите. Чаю не предлагаю: то, что здесь называют чаем, вы пить не станете.

Я сел на стул напротив. Выглядела она плохо, желтизна под глазами, обмётанные губы, пальцы с обкусанными заусенцами.

На посту у сестры я по дороге посмотрел лист наблюдений: сон рваный, давление скачет, от препаратов отказ, дважды за ночь вызывала не сестру, а просила открыть окно. Окна не открывались, и в графе «примечания» дежурная писала: «беседовали».

— Сестра говорит, вы кричите по ночам.

— Сестра болтает, — она пожала плечами. — Кричу. Но это техническое. Память прорвалась, лекарь. Ваши коллеги утром прыгали от радости, писали в карту слово «положительная динамика». А я вам расскажу, как выглядит их динамика изнутри. Лезет подвал. Просто подвал, бетон, холодно, лампа под потолком. И мужик с приборами. Он со мной разговаривал,