Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Я устала, — сказала она. — Сил нет. Я не жалуюсь, читайте что это факт из анамнеза, вы же любите факты. Решение моё. Вашего разрешения тут не спрашивают, и магистр ни при чём, он записал под диктовку и внёс две моих правки, — она разгладила ладонью подол. — И с бумагой вы воюете зря. Воевать надо было бы с причиной, а причину вы знаете лучше всех в этом здании. Тот подвал лезет каждую ночь. Ваша схема подарила мне четыре часа сна, и я за них благодарна, только схемы кончатся раньше. Скажите честно, как лекарь. Память вернётся?

Я молчал. Врать ей было нельзя, а правду она знала еще до вопроса.

— Вот, — кивнула она. — Вернётся. Целиком, одним куском, вы мне сами расписали механику склейки, слово только подобрали помягче. Жить с этим куском я не смогу.

Аргументы у меня кончились, остался один, последний, и я выложил его на стол следом за папкой.

— Я же ваш сын.

В палате стало тихо. Где-то внизу, семью этажами ниже, провыла и стихла сирена. Анна сидела прямо и смотрела мне в лицо.

— Мне это сказали в первый же день, — сказала она. — Здешние лекари. Я ничего не почувствовала, для меня это была строчка из чужой автобиографии. Уж простите меня за такую аллегорию. Потом смотрела на вас и наблюдала, — она перевела дыхание. — Мальчик из подвала, у которого нет лица. Это ты.

— Мама…

— Тогда тем более, — она не дала мне договорить, и голос её впервые за разговор сел. — Тем более, Илья. Я не хочу, чтобы ты стоял рядом и смотрел, как я схожу с ума. Этого никакой сын не заслужил. Ты, судя по тому, как тебя тут слушаются, тем более.

Ответить мне было нечего. Она подтянула к себе тетрадь с тумбочки, открыла на заложенной странице и развернула ко мне. Страницу она расчертила на два пункта, почерк был ровным, но нажим такой, что в одном месте бумага была продавлена до дыры.

— Теперь условия, раз уж ты пришёл с папкой. Первое. Никакого наркоза и никакого сна. Я буду в сознании до конца, это моя Искра и мои проводы. Второе, и его ты повторишь своим людям дословно. Если на столе я начну вспоминать и кричать, работу не останавливать. Что бы я ни кричала. Ты понял меня, Илья?

— Понял, — сказал я. Возразить ей мне было нечего.

— Хорошо, — она закрыла тетрадь и вернула карандаш на прежнее место, поперёк обложки. — Папку забери. Она тебе сегодня ещё пригодится.

В коридоре я постоял у пустого стула, привалившись к стене. За две жизни я выигрывал споры у консилиумов, у Гильдии, однажды у Императора. Этот спор я проиграл, всухую, и спорила она в моей же манере. Что ж, я теперь знал, от кого она у меня в этой жизни.

Неделю назад Ника сказала мне по закрытой линии, что не надо врать тем, кого спасаешь, даже если правда убьёт их надежду. Я не соврал ни в одном слове, и всё вышло по её формуле. Только убитая надежда была моя.

Я оттолкнулся от стены, перехватил папку поудобнее и пошёл к лифту. Оставался лишь один человек, который ещё мог остановить эту бумагу. Императора я застал в кабинете в половине десятого. Адъютант впустил меня без доклада, из чего следовало, что распоряжение на мой счёт отдано заранее, и Александр Четвёртый ждал меня у окна, с чашкой в руке.

— Вы можете не подписывать, — сказал я с порога и положил папку на стол. — Без визы это просто бумага. Вы сами позавчера так сказали.

— Могу, — согласился он. — И не подпишу. При одном условии, Разумовский. Назовите мне другой источник Искры нужного порядка. Один. Любой. Я порву этот бланк у вас на глазах.

Я молчал. Он меня не торопил, поставил чашку на подоконник и вернулся за стол.

— Тогда говорите, зачем пришли.

— Убедить вас не подписывать.

— Это я понял. Убеждайте. Только сначала ответите на мои вопросы. Вы ведь с седьмого этажа сейчас, я прав? Вы говорили с ней. Она сказала вам про память. Она права? Память вернётся?

— Вернётся.

— Вся?

— Вся. Одним куском и без наркоза. Такие швы срастаются только так.

— И что с ней будет, когда все вернется?

Вопрос был задан без нажима, и отвечать на него пришлось мне самому, по моей же науке. Я отвечал и слышал, как каждое слово работает против меня.

— Годы мучений, Государь. Изоляция, боль, воспоминания о вежливом человеке, который спрашивал о самочувствии и включал машину. Психика не принимает такое постепенно, она словно заново проживет свою жизнь, день за днём. Я видел похожие исходы. Их не лечат. Их удерживают препаратами, в закрытых отделениях, годами, и пишут в картах слово «стабилизация».

— То есть вашу мать ждёт второй подвал, — сказал Император. — Чистый, с вежливым персоналом и с вашими ежедневными визитами. Теперь моя часть, Илья Григорьевич. Я могу запретить. Мне нужно просто не подписать и бумага уйдёт в архив. Она останется жить. Ответьте на один вопрос, как лекарь и как сын. Считать её жизнь спасенной вы сможете?

Я стоял посреди кабинета и понимал о чем он говорит. Живой она оставалась бы в моих сводках, одной строкой. В палате на седьмом этаже жила бы женщина, которая боится собственной памяти, боится уснуть и ждать дня, когда она вернется.

Всё было против меня. И откровенно говоря, они были правы. Мое желание всех спасти, в этот раз было излишне эгоистичным. В конце концов, каждый имеет право решить когда ему жить, а когда умереть.

— Не смогу, — сказал я.

Император выдвинул ящик стола, достал ручку, открыл папку и подписал.

— Это второй раз, когда мой род подписывает ей приговор, — сказал он, не поднимая головы. — Первый подписал мой отец, сорок лет назад, когда сводил на бумаге две линии крови. Мне не нравится, что замкнуть этот круг выпало мне, и это единственная жалоба, которую вы от меня услышите, — он закрыл папку и подвинул её ко мне через стол. — Теперь о порядке. Изъятие проводит Канцелярия, бригада отобрана и готовится с ночи. Вам, как родственнику, положено место за стеклом.

— Нет, Государь.

— Нет?

— У короны передо мной неоплаченный счёт, — решение было принято ещё в лифте, и голос под него нашёлся сам. — В Пекине мной расплатились. Операция принцессам была условием договора двух престолов, и я узнал об этом на пороге чужого кабинета, от чужого императора. Счёт я тогда не предъявил, было некому. Предъявляю