Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Фырк молчал.

— Диктуй короче, — сказал он. — Канал до Луны узкий, я тебе не почта.

— Три слова. Лукумон начал. Помогите.

Он сел, сложил лапы, и глаза его закатились так глубоко, что под веками не осталось даже белого, одна пустота. Я ждал у окна и считал собственный пульс. На счёте около сотни Фырк качнулся, вдохнул со всхлипом и заговорил, и я не узнал его голоса, потому что говорил он с чужой, не бурундучьей расстановкой.

— Совет слышал Лукумона. Совет идёт. Старейшины принимают бой с Роем на подступах и держат коридоры для носильщиков. Условие одно, переработанных не жалеть, они скорбь Совета, и Совет закроет её сам, — он выдохнул, обмяк, и следующую фразу договорил уже своим голосом, сипло: — Всё, двуногий. Они уже у Врат. Я слышал, как там стало тесно.

Даже интересно стало откуда он такой канал связи раздобыл, потому что ответа быстрее я не получал ни от одной инстанции в двух своих жизнях. Четыре тысячи лет изоляции Совет копил злость, чтобы свести счёты. Про былые обиды и равнодушие он, казалось, забыл. Впрочем, это было их, духов, дело. Уточнять мне было некогда.

Стекло дрогнуло от удара воздуха, как будто над зданием на малой высоте прошло что-то очень большое, и по площади внизу, по конусам прожекторов, скользнула тень с размахом в полквартала.

Часовые на периметре задрали головы. Темнота за границей света шевельнулась впервые за ночь, тройки сломали равнение, и я успел подумать, что очередь у прилавка занервничала.

В окно ударили. Створка распахнулась от удара с той стороны, по кабинету пошёл ночной холод, и на подоконник, ломая инерцию единственным крылом, вывалился Ворон. Перебитое крыло держалось вдоль тела криво, каждое движение он совершал через боль, и садился жёстко, с юзом, насмерть цепляясь когтями за камень.

— Ворон!

— Не ори, лекарь, — проскрипел он, устраивая крыло. — Я не глухой. Раненый, это да.

— Ты должен лежать во втором корпусе.

— Я должен то, что должен, а лежать я никому не должен, — он повернул ко мне круглый глаз. — Твой травматолог собрал мне кости по книжке про кур. Кости срослись, передай ему, пусть гордится. Остальное моё дело. Я третий час хожу над Роем, по верхам, где меня не достать. Слушай, что скажу, повторять сил нет. Высокий им не родня. Рой рядом с ним челядь. Он сильнее любого из нас поодиночке, сильнее Ррыка, сильнее меня целого, а я нынче не целый. Когда твои носильщики пойдут сквозь кольцо, кольцо не пропустит, это война Старейшин. А вот если Высокий шагнёт к зданию, между ним и зданием должен кто-то стоять.

— Старейшины…

— Старейшины будут заняты войском, — отрезал он. — Я сказал, слушай. Периметр здания держу я. Не таращься на крыло, лекарь, я им всё равно не дерусь. Я вижу след в момент, когда он только ложится, и я успею каркнуть. Больше от меня сегодня пользы нет, но эта польза, поверь старой птице, дорого стоит. В тыл не уйду. Разговор окончен.

Он вылетел в открытую вторую створку.

Штаб внизу уже развернулся по-боевому. Грач стоял над своей свежей, ночной калькой, с кольцом Роя, нанесённым по докладам постов, Лена в углу стояла над раскрытым журналом, сверяя что-то своё, Серебряный у пульта читал ленту донесений. Он и задал вопрос, который висел над калькой.

— Одного я не понимаю, Денис Игоревич, и это по моей части, — магистр говорил, не отрываясь от ленты. — Позавчера они легли на шесть наших маршрутов. Все шесть, точно. Сегодня пришли к зданию, откуда эти маршруты начнутся. Расписание операции знали штаб, зона и Государь. Я обязан спросить вслух, где утекает информация.

— Нигде, — Грач даже не поднял головы от кальки. — Я проверял ваше подозрение раньше вас, магистр, этой же ночью, в цифрах. Утечки нет, есть математика. Наши шесть точек выдачи не выбирались, они вычислялись. Госпитали с наибольшей концентрацией больных, узлы, куда стянута жизнь. Программа считает город теми же величинами. Ей не нужен наш план, она решает ту же задачу на тех же данных и приходит к тем же ответам. Мы с ней совпали. А здание она выбрала проще всего, здесь самая плотная концентрация одарённых в городе. Когда сменится планка, это будет самый богатый бутик столицы.

— Утешительно, — сказал Серебряный.

— Это не утешение, это хуже, — Грач наконец поднял голову. — С калькулятором нельзя договориться и калькулятор нельзя обмануть дезинформацией. Его можно только обогнать. У нас фора до рассвета.

— Тогда не тратим её на разговоры, — сказал я. — Готовность бригады?

— Операционная развёрнута, — Серебряный положил ленту. — Телеметрия идет на зону, Тарасов на линии, ругается, что его подняли без предупреждения, из чего я заключаю, что он в форме. Ваш выход, Илья Григорьевич.

У лифтов он меня догнал. Кабина шла откуда-то с верхних этажей, мы стояли вдвоем перед закрытыми дверями, и говорил он вполголоса, только для меня.

— Один вопрос до начала, Илья Григорьевич. Протокол я подписал, рассудок пациентки удержу, это моя часть работы. Вашу я до сих пор не понимаю. Радулову для того же самого потребовался завод, реактор в подвале и много лет наладки. У вас в протоколе значится «прямой вывод», и за этими двумя словами я не вижу инструмента.

— Инструмент перед вами, — сказал я. — Искра выходит в одном случае, если владелец отдаёт её сам. Тело можно вскрыть хоть до позвоночника, наружу не выйдет ничего, вы это знаете лучше меня. У отца добровольной отдачи не было и быть не могло, отсюда машина, которая годами ломала запертую дверь. Анна отдаёт сама. Отданному нужен проводник, совместимый канал. Кровь.

— Ваша.

— Моя. Её защита пропускала меня в худшие дни, вы видели это в Муроме сами, для её силы я свой. Проводимость я тоже знаю не из теории. Когда рвали поводок, я пропустил его разряд через собственную кровь и увёл в землю. Мёртвая сила прошла. Живая пройдёт легче.

— Один раз, аварийным сбросом, под угрозой жизни, — сказал Серебряный. — Сегодня вам предстоит делать это управляемо, долями, несколько часов подряд.

— Для того и бригада. Отпускание идёт волной, донор угасает, волна будет рваться. Лена держит канал ровным и сводит каждую волну в долю. Я вывожу. Фырк принимает долю из моих рук и вручает носильщику, духи держат чужую Искру спокойно, человеку она жжёт ладони. Ваша часть — рассудок. Остальное посчитано, Игнатий Львович, до миллиграммов и до минут.

Кабина пришла, двери разошлись, и Серебряный придержал створку ладонью, не входя.

— Программа покойного Государя