Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— От куба! — крикнул Балков караулу. — Все от куба, к лифту!

Грань лопнула. Осыпалась внутрь и наружу, водопадом крошки, и в проломе встал Радулов. Он вышел не торопясь, переступив через нижнее ребро, стряхнул с плеча стеклянную пыль и посмотрел на площадку. Тени висели вокруг него полукругом, смирно, как висит свита.

— Капитан, — сказал он. — Уведите людей. Вы мне не нужны.

— Не положено, — сказал Балков.

Удар он нанес сам, всем, что осталось, обоими менталистами в связке и собой на острие, и на короткое время ему показалось, что удар лёг. Радулов качнул головой, коротко, как отгоняют звон в ухе. Ответ Балков не увидел и не услышал. Ответ просто наступил.

Обоих его менталистов положило у стены, разом, без борьбы. Сам он устоял, и даже начал собирать второй удар, и тогда одна из теней прошла сквозь него, насквозь, как проходят через дверной проём.

Холод был последним, что он отметил по-военному точно. Балков осел на колени, завалился на бок, лицом к лифту, и глаза его остались открытыми, спокойными, как у тех шестерых на плащ-палатках, которых он когда-то сам грузил в вертолёт.

Последнее что он увидел, как Радулов прошёл мимо, не ускоряя шага. У тел он не остановился. Он шёл к лестнице, вверх, и тени тянулись за ним по колодцу, гася по дороге последние оранжевые плафоны.

* * *

В операционной погас свет.

Половина мониторов погасла разом, вторая мигнула и удержалась на батареях, под потолком зажглись аварийные плафоны, и в их тусклом свете кривые Анны продолжали идти.

— Телеметрия! — я не поднял головы. — Что у вас?

— Картинка есть, батарейная линия, — голос Тарасова сел от помех. — Давление сто шесть на шестьдесят четыре. Держимся, командир. Что у вас там гаснет?

Ответил не я. Серебряный в изголовье открыл глаза, впервые за два часа, и повернул голову к двери. Слушал он не ушами, это было видно, и то, что он услышал, я прочёл по его лицу раньше всякого доклада. За два года я видел это лицо непроницаемым, усталым, серым. Таким я его не видел никогда.

— Контуры пали до самого низа, — сказал он тихо. — Куб был на нижнем горизонте.

Больше он не объяснял ничего. Он медленно снял пальцы с висков Анны, поднялся с табурета и пошёл к шлюзу, на ходу стягивая перчатки. У двери он обернулся, один раз.

— Работайте, Илья Григорьевич. Что бы ни было за этой дверью, оно будет за ней.

Дверь закрылась. И через три вдоха рухнул кокон.

Анна закричала в полный голос. Так кричат из-под завала.

— Холодно! Холодно, уберите лампу! Не надо больше, я всё… я же всё отдаю, вы посмотрите на приборы, я отдаю! Будьте любезны… он говорит «будьте любезны»! Не смейте говорить «будьте любезны»!

— Давление сто на шестьдесят, падает! — Тарасов сквозь помехи. — Пульс сто двадцать! Командир, держи её, точки не пройдены, слышишь, не пройдены!

Я держал. Ладони мои остались на месте, посадку я не сместил ни на палец, и вывод я не остановил. Такт шёл, доля поднималась через мои ладони, дрожа в такт её крику, и последний пункт протокола, написанный её словами, стоял у меня перед глазами.

— Мальчик, — она уже не кричала, она говорила быстро, взахлёб, глядя сквозь потолок. — Там мальчик, маленький, вон там, у стены, почему у него нет лица? Отдайте ему лицо, слышите, вы! Заберите что хотите, лампу заберите, меня заберите, отдайте ему…

Лена стояла напротив, не выпуская канала. По её щекам текло, не переставая, она не вытирала, потому что руки были заняты, и когда она сказала «чисто», голос у неё не дрогнул. Ррык забрал долю и ушёл сквозь стену, и мне показалось, что лев нёс её осторожнее всех прежних.

— Следующий такт, — сказал я. — Анна. Отпускайте.

Она услышала. Сквозь подвал, сквозь лампу, сквозь много лет, команду она услышала, и на некоторое время её взгляд собрался, нашёл меня над столом.

— Отпускаю, — выговорила она. — Работай. Не смей останавливаться, я тебя знаю.

И снова ушла туда, под лампу.

Дальше я работал так, как не работал никогда. Руки вели такт, счёт вслух, доля, «чисто», передача, а она кричала про подвал, про счёт на стене, до которого не дотянуться, про вежливого человека, и каждый её крик я укладывал туда же, куда всю ночь укладывал цифры Тарасова, в работу. После. Всё после.

— Командир… — голос Тарасова пробился сквозь помехи, и по этому голосу я понял всё до слов. — Ресурс на исходе. По измерителю остались последние доли.

* * *

Коридор перед кабинетом Государя Серебряный выбрал сам, ещё на лестнице, на ходу, тем же расчетом, каким выбирал точки все тридцать лет службы. Прямой, сорок метров, без ниш и боковых дверей, ковровая дорожка глушит шаг, единственная люстра в дальнем конце. Здесь негде обойти и не за что спрятаться, а прятаться он и не собирался.

Он встал посередине, снял с запястья треснувший артефакт связи и убрал в карман, чтобы не мешал. Руки после двух часов на контуре подрагивали, он сцепил их за спиной.

Охрану с этажа он снял своим приказом ещё из операционной, через дежурного, все наличные менталисты держали больничное крыло, и менять этот приказ он не стал. Против того, кто поднимался сейчас по лестнице, число не значило ничего, число значило только счёт потерь.

Радулов вышел из полумрака дальнего конца, из-за поворота, и остановился в десяти шагах. Серая арестантская роба сидела на нём, как сидит на иных костюм, тени с ним не пришли, он оставил их внизу, и Серебряный отметил это со странным, неуместным уважением. На разговор этот человек шёл один.

— Магистр, — сказал Радулов. — Отойдите. Моё дело к вам не относится.

— Знаю, — спокойно сказал Серебряный. — Потому и стою здесь.

Радулов посмотрел на него внимательнее, тем самым взглядом, каким читают документ.

— Вы пусты, Игнатий. Вы двое суток не спали и два часа держали чужой рассудок на весу, я слышу это по вашему контуру, он звенит, как перетянутая струна. Вы проиграете этот бой до первого удара, и вы это знаете лучше меня. Зачем?

— Затем, что таков порядок, — сказал Серебряный. — Между вами и этой дверью положено стоять мне. Я стою.

Больше слов не было. Двое стояли на ковровой дорожке друг напротив друга, без единого жеста, и человеку со стороны коридор показался бы мирным, беседа окончена, господа расходятся.

Воздух между ними задрожал. Мелко, как дрожит он над раскаленным асфальтом, люстра в дальнем конце