Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Серебряный держал. Он держал восемь секунд, и эти секунды были лучшей работой за тридцать лет его службы, он знал это точно, потому что видел по чужому лицу, Радулов перестал читать и начал работать.

На девятой секунде струна лопнула.

Боли не было. Он обнаружил себя на полу, щекой в ворсе ковровой дорожки, и в собственном теле, от шеи и ниже, стояла полная тишина. Сознание ему оставили, и Серебряный оценил расчёт, выключили его ровно настолько, насколько требовалось, ни на милиметр глубже.

Радулов задержался у его лица, Серебряный видел только арестантские ботинки в шаге от глаз.

— Порядок соблюден, магистр, — произнёс он сверху, без насмешки. — Вы стояли.

* * *

— Последняя доля, — сказала Зиновьева тихо. — По измерителю остаток на дне шкалы. Илья Григорьевич, это всё.

Анна уже не кричала. Последние три такта она лежала тихо, с открытыми глазами, и губы её двигались, считая, я видел этот счёт, один, два, три, тот самый, со стены, до которой было не дотянуться. Давление стояло на нижней точке невозврата, вплотную к черте, и черту не переходило.

— Анна, — позвал я. — Последняя. Отпускайте.

Счёт на губах остановился. Она перевела глаза с потолка на меня, и взгляд был ясный, до самого дна.

— Отпускаю, — сказала она.

Последняя доля шла через меня медленно, тяжелее всех прежних, свет её был глуше, гуще, янтарь на самом дне банки, и тянулась она долго. Лена довела её до отрыва не с первого счёта.

Руки биокинетика дрожали, из носа у неё шла кровь, и тёмные дорожки засохли на подбородке и на запястьях, там, где она стирала их, не разнимая ладоней.

— Чисто, — прошептала она.

Айла сошла со стены, забрала у Фырка последний свет и унесла сквозь бетон.

Монитор дал ровный звук. Без срыва, без агонии на кривой, линия просто выпрямилась, как выпрямляется натянутая нить, когда её отпускают с одного конца. Я стоял над столом и смотрел на эту прямую, руки мои были опущены, впервые за ночь им нечего было держать.

— Асистолия, — голос Тарасова шёл сквозь помехи протокольно. — Реанимационные мероприятия не показаны, соответствуют воле пациента, зафиксированной письменно. Время смерти четыре часа пятьдесят одна минута. Операция завершена. Командир… Илья. Она отдала всё до капли. Я таких кривых никогда не видел.

Лена опустилась на табурет Серебряного, к изголовью, и закрыла лицо ладонями, испачканными кровью. Операционная сестра выключила аварийную сигнализацию монитора, и в наступившей тишине стало слышно, как за стенами здания, далеко и глухо, идёт бой.

Я закрыл матери глаза. Ладонь не дрогнула, на это меня ещё хватило, и я стоял, держал её на остывающем лбу и не убирал.

* * *

Подбородок Серебряному развернуло падением к дальнему концу коридора, и всё, что происходило у двери, он видел. Это тоже была точность, теперь он понимал её до конца, ему оставили глаза, потому что свидетель был предусмотрен.

Радулов подошёл к двери кабинета. Массивные резные створки, бронза ручек, за этими створками Серебряный отстоял тысячу докладов, и ни разу, ни при каком докладе, они не были заперты. Государь не запирал свой кабинет из принципа, который Серебряный знал и никогда не одобрял.

Радулов взялся за обе ручки и распахнул створки разом, в стены.

В кабинете горела одна настольная лампа. За столом, на своём месте, сидел Александр Четвёртый, без кителя, в белой рубашке, и перед ним на столе не лежало ни одной бумаги. Охраны в кабинете не было. Адъютанта не было. Он сидел один, руки на столешнице, и по тому, как он сидел, Серебряный понял с пола, с сорока метров, что Государь ждал этой двери так же, как человек в кубе ждал своей.

Император поднял глаза на вошедшего.

Наступила мертвая тишина. Двое смотрели друг на друга через порог, и ни один не заговорил.

Глава 17

Молчание в кабинете длилось долго, Серебряный, лежавший на ковровой дорожке в сорока метрах от порога, считал его по ударам собственного пульса. На счёте около тридцати Радулов заговорил.

— Вы знали, что я приду, — сказал он. — Ни охраны, ни бумаг на столе. Кабинет не заперт.

— Он не заперт сорок лет, — сказал Император. — Садитесь, Григорий Филиппович. В ногах правды нет, а разговор у нас с вами длинный.

Радулов стоял в трёх шагах от порога, руки за спиной, в серой робе, и Серебряный с пола видел обоих, одного в профиль, второго прямо, через распахнутые створки.

Мысль о том, почему ему оставили глаза и слух, он додумал до конца ещё на ковре, до открытия дверей. Пропуск в кабинет Радулов взял силой на лестнице, а здесь ему требовался свидетель.

Триумф без зрителя не считается состоявшимся, это Серебряный знал по тридцати годам работы с людьми, полагавшими себя вершителями, и оттого, что сильнейший разум Империи подчинялся тому же мелкому закону, что и растратчик из губернского казначейства, магистру на полу было почти спокойно.

— Я пришёл не мстить, — сказал Радулов. — Удивлены? Мстить вам не за что. Ваш отец был единственным человеком в этой стране, который смотрел на Искру трезво. Пакт четыре качал силу из ямы, не спрашивая, чья она и надолго ли её хватит. Ваш отец первым задал вопрос вслух и первым начал искать ответ. Программа задумывалась им как узда. Приручить Искру. Вывести её из ямы на свет, поставить под учёт, селекцию и государственную руку. Он начал эту работу. Я её закончил. То, что стоит сейчас над городом, это не мор, ваше величество. Это перепись. Первая честная перепись силы за четыре тысячи лет.

— Я читал отцовские записи, — сказал Император. — Слова «узда» там нет. Там есть слово «страховка».

— Слова меняются за сорок лет. Дела остаются.

— Дела, — повторил Император. — В вашей переписи, Григорий Филиппович, на сегодняшнее утро сорок две тысячи граф. Я подписываю сводку каждые шесть часов и знаю цифру точнее вас.

— Любая узда стоит крови в объездке. Вы государь, вам ли не знать цену порядка.

Серебряный слушал этот разговор и одновременно делал единственную работу, которая была ему сейчас доступна. Тело от шеи и ниже молчало, но контур остался при нём, он читал по натяжению и звону.

Прочитанному он не поверил и перечитал.

Радулов был пуст больше чем наполовину. Сила уходила из него потоком, непрерывно, вниз и в сторону, сквозь пол, сквозь стены, в город, и по рваному ритму потока, Серебряный понял, куда именно.

Бой над площадью не прекращался. Рой