Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Летяга уже уходила. Она набрала высоту одним махом, скользнула к вентиляционной шахте, и Семён увидел, как от тёмного угла под фермами отделились три плоские тени и беззвучно пошли ей наперерез.

Крикнуть он не успел.

Сквозь крышу манежа, сквозь бетон и фермы, не ломая их, сверху прошёл свет, столб шириной с дорогу, и в столбе Семён увидел птицу. Орёл из звёздного света, с размахом крыльев в половину манежа, прошёл над рядами беззвучно, и три тени, попавшие в его свет, кончились.

Свет погас. Крыша вернулась. Летяга ушла в шахту, и манеж некоторое время молчал, всеми тремя сотнями дыханий.

— Однако, — повторил Коровин и надел шапочку обратно. — Наливай не наливай, а такое чаем не запьёшь.

Семён поднял гарнитуру и обнаружил, что рука у него дрожит. Он подышал, дождался ровного голоса и доложил в штаб по форме, доставка принята, фон растёт, попытка перехвата отбита силами… он запнулся, потому что графы для таких сил в докладах не было, и закончил своими словами, отбита старшими.

Глава 16

К четвертому такту бригада нашла ритм.

Отпускание на счет семь, отрыв доли, доклад Лены, лапы Фырка, и такт закрывался за неполные четыре минуты. Носильщики менялись у стены, Айла, за ней Шипа, за ней Ррык, лев принимал долю у бурундука в зубы, за загривок, как обещал, и уходил сквозь стену. Тарасов вёл цифры ровным речитативом, сто двадцать четыре, сто двадцать, сто восемнадцать, и я слушал этот обратный отсчёт давления, зная, что остановить его нельзя, можно только успеть.

На шестом такте Анна заговорила.

— Холодно, — сказала она в потолок, тем же голосом, каким отпускала доли. — Почему так холодно. Лампу уберите.

— Анна, — позвал я. — Вы в операционной. Я Илья. Идёт шестой такт.

— Шестой, — повторила она и нашла меня взглядом. — Да. Отпускаю, целитель, не отвлекайтесь.

Серебряный в изголовье не шевелился, только под закрытыми веками ходили зрачки, как у спящего. Его работу я видеть не мог, мне доставался результат, её накрывало толчками, и каждый толчок он гасил до шёпота.

Цену было видно и без канала, к шестому такту у него по виску шла испарина, к восьмому из левой ноздри сползла первая тёмная капля. Он снял её костяшкой пальца, не открывая глаз, и вернул руку на место.

На девятом такте она закричала. Глухо, сквозь кокон, как кричат сквозь подушку, и слов в этом крике было два, «не надо» и «больше». Лена вела канал ровно, по её лицу текло, руки не дрожали.

— Чисто, — сказала она.

Шипа сняла долю с лап Фырка и ушла в стену.

— Не надо больше, — сказала Анна тихо, уже словами, и посмотрела на меня. — Это не вам, Илья. Это оттуда. Вы работайте. Отпускаю.

— Десятый такт, — сказал я.

Дальше пошло тяжелее, с обеих сторон стола. Толчки шли чаще, промежутки между ними укорачивались и Серебряный гасил каждый. Фырк на столике сипел, держа связь, и между докладами носильщиков успел выдать единственную за ночь реплику не по делу, наверху, мол, светло как днём, старшие развернулись, и рой в коридоры не суётся.

Рой не совался до без четверти четыре.

Голос дежурного ударил по громкой связи поверх всех кривых, и по этому голосу я понял всё раньше слов.

— Штаб операционной! Внешний периметр прорван на северо-востоке! Рой давит массой, старшие связаны боем на площади! Высокий вошёл в мёртвую зону, идёт к зданию!

* * *

Про штурм наверху капитан Балков узнал по звуку вентиляции.

Ровный гул, тринадцать суток стоявший в колодце фоном, дрогнул, просел на полтона и выправился. Наверху здание перешло на резерв. Балков стоял на нижней галерее, у поста, шесть человек караула по ярусам, двое менталистов на площадке у куба, и порядок в колодце был уставной, свет, посты, доклад каждые четверть часа.

Он поднял трубку прямой линии, доложить о просадке, линия не ответила. Ни гудка, ни треска, мёртвая тишина в мембране, и от этой тишины у него по хребту прошёл знакомый, пограничный озноб. Связь в этом здании не падала ни разу за тринадцать суток.

— Внимание по колодцу, — сказал он в переносную станцию, и станция, слава богу, работала. — Готовность один. Связь с верхом потеряна.

Свет начал гаснуть через минуту. Волнами, сверху вниз, ярус за ярусом, сначала погасли прожекторные грозди под потолком, за ними галерея третьего яруса, второго, и темнота спускалась по колодцу.

Аварийные плафоны взялись тусклым оранжевым. Следом, с тем же интервалом, стал уходить фон, которого Балков не слышал ушами, но чувствовал менталистской костью тринадцать суток: антимагические контуры, слой за слоем, отключались в том же порядке, сверху вниз.

Кто-то шёл к кубу и по дороге выключал за собой всё.

— Куб, доклад, — сказал он.

— Контур куба держится, — отозвался менталист снизу. — Пока держится, командир. Он на автономной линии… — пауза вышла короткая. — Всё. Упал.

Балков спустился на площадку, бегом, через две ступени. Стеклянный куб стоял тёмный, без зеленоватой глубины, обычное толстое стекло, и давление, тринадцать суток ломившее зубы, ушло. Внутри, у самой мембраны, стоял Радулов. Руки за спиной, лицом к лифту, и стоял он так, как стоят на перроне при подходе поезда, который не опаздывает.

Он ждал этого с первого дня.

— Оружие к бою, — сказал Балков. — Менталисты, купол на площадку. Огонь по кубу не открывать, стекло наше, оно ещё…

Тени пришли из вентиляции. Из решёток под потолком колодца, из тёмных горловин, беззвучно, три, пять, восемь, чёрные плоские лоскуты, и пошли вниз по спирали, вдоль галерей. Караул открыл огонь, длинными, трассеры прошивали черноту насквозь и уходили в бетон, Балков даже не стал командовать отбой, люди сами видели, что пули этой дряни что снег, он говорил им это ещё перед заводом.

— Менталисты, по целям! Караул, к стене, не мешать!

Первую тень его пара сняла чисто, вспышкой по глазам, вторую тоже. На третьей Балков встал в контур сам, третьим, чёрная перчатка легла на висок привычно, и удар у него вышел не хуже, чем до границы, тень осыпалась, не долетев до площадки. Он успел подумать, что рука, которую он обещал показать лекарю после операции, работает, и что обещание, выходит, остаётся в силе.

Оставшиеся не стали драться. Пять лоскутов разом, со всех сторон, легли на куб, облепили стекло и оно пошло трещинами. Росли они из-под черного сами, без единого удара, ветвясь, и толстое зеленоватое стекло, рассчитанное