Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Фон плюс два и одна, рост устойчивый, — сказал он в гарнитуру. — Детская, мальчик в сознании. Записываю время.

Он дошёл до торца манежа, толкнул дверь запасного выхода и вышел на крыльцо, глотнуть холодного воздуха. До рассвета оставалось около часа, и над городом, в стороне центра, шло зарево, которое Семён видел с этого крыльца всю ночь, всполохи без звука, белые и серебряные, работа старших.

Чёрная масса над крышами, всю ночь ходившая по небу плотными разворотами, единым телом, вдруг рассыпала строй. Разом, посреди разворота, тени прыснули в стороны, вразнобой, без всякого порядка, и серебряные росчерки старших прошли сквозь это мечущееся облако широкими, свободными дугами.

Семён простоял на крыльце минуту, не поднимая гарнитуры, потому что доложить такое он пока не умел, войско противника на его глазах перестало быть войском и стало толпой.

Дверь манежа за его спиной начала хлопать. На крыльцо выходили люди, ходячие в накинутых поверх пижам одеялах, санитары, и все задирали головы. Тарасов вылетел следом, набрал воздуха гнать всех по койкам, посмотрел вверх и остался стоять со всеми, только буркнул сестре, чтобы держала штатив ровнее.

Над центром города осталась одна точка, которая не металась. Высокая тень стояла в небе неподвижно, и к ней, много, со всех сторон, сжимая круг, сходились серебряные и звёздные росчерки. Круг сжался. Точку накрыло.

Белая, ровная вспышка встала над крышами беззвучно, шириной в пол-неба, и держалась несколько секунд. Семён зажмурился, а когда открыл глаза, над городом не было ни высокой тени, ни круга. По тёмному небу, медленно оседая, шёл серый снег, и чёрные лоскуты, метавшиеся над крышами, осыпались вместе с ним, теряя на лету форму, как теряет её сгоревшая бумага.

Дверь за спиной хлопнула. Коровин вышел на крыльцо с двумя кружками, посмотрел на небо, на седое крошево над городом, и молча протянул одну Семёну.

— Видал я салюты, — сказал он погодя. — Этот запомню.

Семён взял кружку, поставил её на перила, поднял гарнитуру и подышал, дожидаясь ровного голоса, этому приёму он выучился за ночь.

— Штаб, манеж, доклад вне графика, — сказал он. — Небо над городом чистое. Противник строй потерял, рассеян и осыпается. Высокая цель уничтожена, наблюдал лично, вспышка по всему горизонту. Фон в зоне растёт, больные приходят в сознание. Эпидемия… — он запнулся на служебном слове, потому что графы для этой ночи в отчётах не было, и закончил формулой, которая уже один раз сработала: — Угроза отбита старшими. Манеж связь закончил.

Он опустил гарнитуру, взял с перил кружку и остался стоять, глядя, как над спасённым городом дотаивает серый снег.

* * *

Сколько я простоял с ладонью на её лбу, я не знал. Часы над шлюзом показывали пять пятнадцать, когда я поднял голову, и первое, что я отметил поднятой головой, была пустота у изголовья.

Табурет Серебряного стоял косо. Лены на нём не было, у стойки и у шлюза тоже, и операционная сестра, перехватив мой взгляд, тихо сказала, что Елена Павловна вышла минут десять назад, сразу после фиксации, молча, она думала, по моему распоряжению.

Распоряжения я не давал. А дальше думать мне не пришлось, потому что Фырк на стойке телеметрии вскинулся всем телом, и глаза его из белых стали своими, чёрными, огромными.

— Двуногий! — голос у бурундука сел за ночь до сипа, но сейчас в нём стоял звон. — Сверху, по каналу, всё разом, слушай! Высокий мёртв! Старейшины его убили, всем кругом, рой без поводыря осыпался, город чист! И доли дошли, все, зона встаёт, я слышу фон отсюда! — он перевёл дыхание, и звон из голоса ушёл. — И последнее. Наверху, у Государя, Радулов. Он бросил рой и стянул всю силу назад, я почуял рывок по общему полю. А перед ним стоит твоя Лена. Одна.

Вот куда ее увело её биокинетическое чутьё, пока я стоял над столом. Она услышала угрозу этажами выше так же, как всю ночь слышала вес каждой доли, и вышла молча, не окликнув меня. Десять минут форы. Что можно успеть наверху за десять минут при полном резерве, я старался не считать.

— Тарасов, — сказал я в телемост. — Операционная на тебе и на Зиновьевой, протокол закрыт, тело не трогать до моего возвращения. Сестра остаётся здесь.

— Принял, командир, — голос Тарасова шёл теперь чисто, без помех. — А ты куда… — он оборвал сам себя. — Понял. Иди.

Я стянул перчатки, бросил их в лоток и пошёл к шлюзу, Фырк перелетел со стойки мне на плечо на середине шага.

Лифты стояли без питания. Я шёл по лестнице, через две ступени, семь этажей вверх, и по дороге проводил единственную ревизию, на которую был способен, чем я иду воевать. Выходило коротко. Искры нет. Сонара нет. Резерва нет, канал с Фырком всё, что можно назвать силами, ушло за ночь в канал с Фырком.

По лестнице правительственного этажа поднимался лекарь после бессонной ночи и самой тяжёлой операции своей жизни, без оружия, без магии, с бурундуком на плече, и этот лекарь шёл против сильнейшего мага Империи, только что вернувшего себе полный резерв.

Я знал эту арифметику и шёл, не сбавляя шага. Внизу на столе осталась мать, выбравшая эту ночь сама, наверху против магистра стояла Лена, вышедшая молча одна, и рядом с их счётом мой не стоил разговора.

Дверь правительственного этажа была распахнута настежь.

На пороге этажа Фырк вцепился мне в ухо.

— Стой! — он развернулся на плече. — Один шаг, лекарь, и дальше пойдёшь без уха. Стой и слушай.

— Некогда.

— Зато у мёртвых времени полно! — он орал шёпотом, давясь и оглядываясь на коридор. — Туда нельзя пустым, пойми ты! Там менталист с полным резервом. Ты не знаешь, что он сделал с твоим магистром? С магистром, двуногий! Лучший менталист службы лёг на пол и лежит, пошевелиться не может. А ты кто сейчас? Ты усталый человек в халате. Он погасит тебя между двумя словами и не собьётся с фразы.

— Там Лена.

— Знаю, что Лена! Поэтому и говорю быстро, а ты слушай быстро! Бери мою Искру. Всю, целиком. С ней у тебя будет хоть что-то, кроме халата.

— Нет.

— Да почему нет⁈

— Потому что я видел, как осыпаются духи, — я взял его в ладонь, снял с плеча и держал перед собой, глаза в глаза. — Фырк, Искра это не твоё имущество, это ты сам. Отдашь всю, и тебя не станет. Не «ослабнешь»,