Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Сердце его остановилось на этом слове. Я услышал остановку Сонаром, чисто, как слышат её в стетоскоп, асистолия, без агонии, и Радулов осел на паркет, набок, среди стеклянного крошева, и остался лежать.

Лекарь во мне знал наизусть, что жизнь положено спасать, любую, и что от меня до этого сердца было четыре шага и тридцать секунд. Я не сделал ни шага. Я стоял с пустым резервом, с ладонью, ещё лежавшей на плече его палача, и пусть это будет записано за мной, а не за кем-то ещё: я навёл этот удар и я не пошёл запускать это сердце.

Император поднялся из-за стола. Впервые за всё это время, медленно, опираясь ладонями о столешницу, он встал, обошёл стол и остановился над лежащим. Смотрел он долго, и лицо его не менялось.

— Его следовало убрать сразу, Игнатий, — сказал он наконец. — Годы назад. До программы, до подвала, до этой ночи.

— Мы не могли, ваше величество, — Серебряный стоял, держась рукой за расщеплённый шкаф, и глаз не отвёл. — Ни я, ни вся служба разом. Я знал это точно, потому и не докладывал вам такой возможности. Сил хватило только сегодня. И силы эти были не мои.

Император перевёл взгляд с него на меня, с меня на Лену, и в разгромленном кабинете стояла тишина, и нарушать её больше никто не стал.

Вниз я спустился той же лестницей, и на спуске она оказалась длиннее.

Лену увели в больничное крыло раньше меня, под руки, идти сама она уже не могла, но по дороге успела спросить у санитаров про Государя и про меня, в таком порядке, и, получив оба ответа, уснула у них на руках.

Серебряный остался наверху, у него начиналась его работа, протоколы, доклад, тело среди стеклянного крошева, которое предстояло куда-то оформить. Меня наверху не держало больше ничто.

В операционной горел уже нормальный свет, инженерные службы поднимали линию за линией. Сестра сидела в углу на табурете и встала при моём входе, я махнул ей, чтобы сидела. Анна лежала на столе, укрытая простыней до подбородка. Я подошёл и встал на своё рабочее место, у правой руки.

Считать я умею. Этой ночью я обменял одну жизнь на город, цифры сходились, сорок две тысячи граф против одной подписи, и любой штаб мира утвердил бы такой размен не глядя. Только стоял я сейчас не в штабе, а у стола, и под простынёй лежала не графа. Поэтому считать я стал по-другому, честно.

Я знал, на что подписываюсь, когда брал операцию, знал с первой строки протокола. И она знала, раньше меня и твёрже меня. А ещё я знал то, о чём не сказал этой ночью никому: память вернулась к ней вся, целиком, я слышал это на столе два часа подряд. Подвал, лампа, счёт на стене. С таким грузом не живут. Его не вырезать, я спрашивал лучшего менталиста Империи, и он молчал дольше, чем молчат перед плохим ответом. Ей оставалось жить с этим подвалом до конца, год или десять лет, всё равно, и она выбрала вместо этого одну ночь, в которой был смысл. Я дал ей эту ночь. Это всё, что я смог для матери, и это было больше, чем смог для неё кто-либо за сорок лет.

Наверху, в палате на седьмом, остался серый томик с закладкой, и я решил, что заберу его себе, сегодня же, пока койку не оформили под следующего.

Слёз не было. Я взял её руку из-под простыни, холодную, лёгкую, подержал в обеих ладонях, сколько держат, и убрал обратно.

— Спи, — сказал я. — Рассказы остались с тобой.

В штабной зал я поднялся в начале седьмого, и в окна било солнце.

Фырк доехал на моём плече до порога и там учуял. У поста связи, на журнальной стойке, стояло блюдце с сушками, дежурная смена выставила, и бурундук перетёк туда, не спрашивая, взял сушку в обе лапы и захрустел. Связисты смотрели на него с уважением, как на фронтовика в буфете, и никто не сказал ни слова.

Грач стоял у главной карты. Небритый, с карандашом за ухом, он смотрел на свою таблицу циклов, на ряды дат и цифр, которые мы считали трое суток, и, услышав меня, обернулся.

— Утренние поступления по всем четырем зонам, — сказал он. — Ноль. Не снижение, Илья, ноль, впервые за тринадцать суток. Планка не сдвинулась с четырёх часов, квота не выбирается, счетчик цикла стоит на нуле и не идёт. Я час перепроверял и докладываю только теперь. Он не идёт. Программы больше нет.

Он положил карандаш поперёк таблицы, как кладут инструмент по окончании работы, и больше ничего не добавил, потому что добавлять было нечего.

Я подошёл к экранам телемоста. Четыре зоны, четыре картинки: манеж, где Семён шёл вдоль коек со своим измерителем, госпиталь на Пресне, корпуса в Сокольниках, лаборатория, где Зиновьева спала лицом на журнале и никто её не будил. Доклады со всех точек стояли в углу экрана короткой колонкой, приняты, приняты, приняты, приняты.

И в эфире, впервые за эти сутки, стояла тишина. Чистая, без вызовов, без тревог, рабочая тишина утренней смены, и сквозь неё с манежа доносилось, как звякает о кружку ложка.

Солнце поднималось над живым городом.

Эпидемия кончилась.

Глава 19

Утром первых суток при дневном свете я вышел на обход манежа, и манеж я не узнал.

Свет шёл через верхние окна широкими полосами, ложился на ряды коек, и в этом свете зона выглядела обычной, шумной больницей. По проходам катили тележки с завтраком, у постов ругались из-за графика, в шестом ряду кто-то требовал второй компот, и дежурная сестра отвечала, что компот выдается по норме, а норму составляла не она. Две недели манеж молчал, дышал и пищал мониторами. Теперь он разговаривал.

Зиновьева догнала меня у третьего ряда со свежей лентой замеров.

— Фон держится выше порога во всех секторах, — она вела пальцем по колонке. — Восемь замеров с шести утра, разброс в пределах погрешности. Он не проседает, Илья Григорьевич. Он стоит, как будто так было всегда.

— Аппаратура?

— Не успеваем оформлять, — она сказала это с жалобой интонацией, но глаза её сияли. — За утро сняли с вентиляции одиннадцать человек, с диализа четверых. Аппараты списываем в резерв быстрее, чем техники пишут акты, старший инженер ругается, что мы ломаем ему отчётность. Я обещала, что мы будем ломать её и дальше.

У поста четвёртого ряда Семён Величко принимал капельницы у практикантов,